Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

сорока великомучеников. Народ кричал тогда: “Не хотим Склирену царицей, да не примут из-за нее смерть матушки наши Зоя и Феодора!” Только появление на дворцовом балконе цариц смогло успокоить разъяренную толпу”)… (Зоя) в своем преклонном возрасте уже забыла о ревности и, подточенная временем, не испытывала никакой ненависти и не мучилась завистью к сопернице. Ну, а Феодора, получая все, что хотела, беспокоилась еще меньше сестры…

Они разделили между собой палаты: императору досталась средняя из трех, царицы поселились в крайней, а внутренние покои заняла севаста, и царица входила в комнату самодержца не иначе как предварительно убедившись, что он у себя и вдали от возлюбленной. В противном случае она принималась за свои дела…

Христос осеняет Зою, Мономаха и Феодору. Византийская миниатюра

Вероятно, самодержец, – и об этом ходили многочисленные слухи – уготовлял ей царскую власть; не знаю уж, как он собирался осуществить свои планы, но мысли такие действительно вынашивал. Однако замыслам Константина и надеждам его возлюбленной не дано было исполниться, и причиной тому – болезнь севасты, не посчитавшаяся ни с какими стараниями и ухищрениями. Лечение не помогало, грудь у нее болела, дышать ей было очень больно, и возмечтавшая было о лучшей доле должна была преждевременно расстаться со всеми надеждами (ок. 1045 г. – Е.С.). Как только самодержец ни оплакивал ее смерти! Но стенания, которые он испускал, поступки, которые совершал, слезы, которые, как ребенок, в горести проливал, – все это излишне вплетать в ткань моей истории» (там же, 49–60, 61, 61–62, 63, 69–70). Эмоциональный и романтичный, василевс приказал похоронить Склирену в Манганском монастыре Св. Георгия, где распорядился приготовить могилу и для себя[98].

Впрочем, василевс вскоре утешился: «Царица Зоя была слишком стара для общения с мужем, а в царе бушевали страсти, и, так как его севаста уже умерла, он, разглагольствуя о любви, парил среди фантазий и странных видений. От природы помешанный на любовных делах, он не умел удовлетворять страсть простым общением, но постоянно приходил в волнение при первых утехах ложа и потому полюбил некую девицу, которая… жила у нас как заложница из Алании. Царство это – не очень-то важное и значительное и постоянно предоставляет Ромейской державе залоги верности. Девица, дочь тамошнего царя, красотой не отличалась, заботами о себе не была избалована и украшена только двумя прелестями: белоснежной кожей и прекрасными лучистыми глазами. Тем не менее царь сразу пленился ею, забыл думать о других своих пристрастиях, у нее одной проводил время и пылал к ней любовью. Пока царица Зоя была жива, он не очень-то проявлял свои чувства, предпочитал таиться и скрывать их, но когда Зоя умерла, он раздул пламя любви, распалил страсть и разве что не соорудил брачный чертог и не ввел туда возлюбленную как жену. Преображение этой женщины было мгновенным и удивительным: ее голову увенчало невиданное украшение, шея засверкала золотом, руки обвили змейки золотых браслетов, на ушах повисли тяжелые жемчужины и золотая цепь с жемчугами украсила и расцветила ее пояс. И была она настоящим Протеем, меняющим свой облик. Хотел Константин и увенчать ее царской короной, но опасался двух вещей: закона, ограничивающего число браков, и царицы Феодоры, которая не стала бы терпеть такого бремени и не согласилась бы одновременно быть и царицей, и подданной. Поэтому-то он и не сподобил возлюбленную царских отличий, однако удостоил звания, нарек севастой, определил ей царскую стражу, распахнул настежь двери ее желаний и излил на нее текущие золотом реки, потоки изобилия и целые моря роскоши… Дважды, а то и трижды в год, когда к юной севасте приезжали из Алании слуги ее отца, самодержец, публично показывая им ее, провозглашал ее своей супругой, именовал царицей, при этом и сам преподносил им подарки и своей прекрасной жене велел их одаривать… (Когда) самодержец… умер, севаста снова перешла на положение заложницы» (там же, 151–153, 155).

Итак, излагая любовные похождения Мономаха, наверняка терзавшие сердце старой императрицы куда сильнее, чем это представляет Пселл, мы дошли до упоминания смерти их обоих – но до этого еще есть много, чего сказать о Зое, т. к. известно, как она доживала свою бурную и странную жизнь, чем увлекалась, как отошла в мир иной. Но прежде всего отвлечемся от нашего главного информатора, Михаила Пселла, и рассмотрим скандинавские саги, повествующие еще об одном любовном приключении Зои (вернее, увлечении, поскольку «врагу» не сдался наш гордый варяг) – может быть, последнем в ее жизни, выпавшем, судя по всему, на момент между ее двумя последними браками; мы не говорили о нем раньше, поскольку завершилось оно уже в начале правления Мономаха.

Северные источники свидетельствуют о вожделении Зои к знаменитому Харальду Хардраду, самому известному варяжскому наемнику на службе византийских василевсов, впоследствии – зятю Ярослава Мудрого и королю Норвегии, павшему при попытке завоевать Англию. В Византию этот изгнанник королевских кровей, пока что отвергнутый Елизаветой Ярославной, прибыл примерно в 1034 г., вступив в варяжскую гвардию Романа III, хотя «Гнилая кожа» датирует его прибытие куда более поздним временем правления Михаила V, возможно, просто путая Калафата с Пафлагонянином: «Он приплыл на военных кораблях в Миклагард[99] с большим войском к конунгу Гарда, которого звали Микаэл Каталактус. Тогда была царицей в Миклагарде царица Зоя Богатая» (60). Ей же следует Снорри Стурлусон в своем «Круге земном»; обратите внимание на формулировку скандинавского историка, что Византией правит не василевс, а его жена; опять же, именно она нанимает Хардрада: «В то время Страною Греков правила конунгова жена Зоэ Могучая вместе с Микьялем Каталактом. И когда Харальд прибыл в Миклагард и встретился с конунговой женой, он поступил к ней на службу» («Сага о Харальде Суровом», 3).

Варяжская гвардия василевса. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Постепенно он дорастает до должности фактического командира варяжской гвардии (юридически таковым всегда был византиец), получая звание спафарокандидата. Не только северные саги всячески расписывают его удаль и хитрость (в частности, он повторил старый трюк викинга Хастингса двухвековой давности, прикинувшись мертвым и «организовав» свои похороны в городе, который осаждал, внезапно «воскрес» и начал избиение жителей; другой случай совершенно напоминает хитрость нашей княгини Ольги, когда Харальд с помощью птиц поджег осаждаемый город); знаменитый византийский стратег и писатель Кекавмен, сражавшийся вместе с ним, тоже поминает его похвальным словом, записав, что Аральт, сын василевса Варангии, на Сицилии (1036–1040 гг.) «совершил великие подвиги», и в борьбе с болгарами (весна-лето 1041 г.) «совершил дела, достойные