Зверь в моем замке - Элейн Торн

Солнце наконец пробило серую пелену облаков и залило луг бледным золотом. Ветер с моря стих, будто и он решил не мешать предстоящему зрелищу. Флаги на трибунах — ворон Корвейских, сокол Торнхиллов, скрещённые дубовые ветви Лонгдейлов и серебряный волк Верлорна — развевались лениво, словно дышали в такт ожиданию.

К полудню трибуны были забиты до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на чужих коленях, взбирались на ограду, рискуя свалиться. Воздух звенел от напряжения — того особенного, какое бывает только перед большими событиями.

И вот наконец в ложе для хозяев показались они.

Первым вошёл Седрик — в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром, с фамильным перстнем на пальце. Он держался прямо, даже надменно, и его лицо выражало ту особую, ленивую уверенность, которая так бесила Лианну. За ним следовала Розалин в платье цвета морской волны — том самом, что было на ней в день помолвки. Она то и дело бросала на мужа тревожные взгляды, но молчала. Изольда, в своём неизменном лиловом бархате, заняла место по правую руку от пасынка.

И наконец — Лианна.

Она вошла последней, и по толпе пробежал шёпот. На ней было платье цвета нежной зелени — тот самый шёлк, что она надевала на пир после турнира. Серебряная тесьма по подолу, серебряный обруч с сапфиром в волосах, бледное, сосредоточенное лицо. Она не улыбалась. Она не смотрела по сторонам. Она заняла своё место — крайнее слева, ближе всех к арене, — и замерла.

Седрик поднялся. Его голос, усиленный рупором герольда, разнёсся над притихшей толпой.

— Люди Вороньего Гнезда! Добрые гости! Сегодня, волею моего отца, графа Корвейского, который, увы, не может присутствовать здесь лично, мы собрались, чтобы стать свидетелями Суда Божьего. Двое достойных мужей — принц Эйнар Серебряный Плащ, наследник Верлорна, и сэр Гарет из Лонгдейла, рыцарь и сын лорда Алларда, — скрестят мечи в честном поединке. Тот, кто победит, получит руку моей сестры, леди Лианны Корвейской. Да рассудит их сталь, и да пребудет с нами милость Божья!

Толпа взревела. Трубачи грянули торжественный марш. Седрик, взявший бразды правления в свои руки, решил устроить из поединка настоящее представление. «Раз уж собралось столько народу, — заявил он за завтраком, — грех не показать им хороший бой. Пусть разогреются. А заодно и мы посмотрим, кто из наших рыцарей чего стоит».

Первыми на арену выпустили всадников. Двое рыцарей — молодой сэр Томас из гарнизона Корвейских и немолодой уже сэр Бейрд, вассал Торнхиллов, — выехали с противоположных концов ристалища. Кони, гнедой и серый в яблоках, всхрапывали и рыли копытами песок. Рыцари опустили забрала. Герольд взмахнул флагом, и всадники ринулись друг на друга. Копья с треском сломались о щиты, щепки разлетелись в стороны. Сэр Бейрд покачнулся в седле, но удержался. Сэр Томас, напротив, вылетел из седла и рухнул на песок, подняв облако пыли. Толпа засвистела, заулюлюкала. Поверженный рыцарь, кряхтя, поднялся и отсалютовал победителю.

Затем на арену вышли пешие воины. Четверо стражников замка — двое в цветах Корвейских, двое в цветах Торнхиллов — сошлись в учебном бою. Их мечи, затупленные, но всё ещё тяжёлые, звенели, высекая искры. Бой был коротким, но яростным. Победили люди Корвейских — рослый детина с бычьей шеей выбил меч из рук последнего противника и поднял своё оружие над головой. Толпа одобрительно загудела.

И наконец настал черёд главных участников.

Герольд вышел на середину арены и поднял руку, призывая к тишине. Его голос, усиленный рупором, разнёсся над трибунами:

— А теперь! Принц Эйнар Серебряный Плащ, наследник Верлорна, и сэр Гарет из Лонгдейла! Прошу на арену!

Толпа затаила дыхание.

С противоположных сторон ристалища, из-под арок, увитых золотыми лентами, вышли двое.

Первым — Гарет. Он был в своих серебристых доспехах, тех самых, что сияли на турнире. Его шлем был открыт, и ветер трепал светлые волосы. Он шёл лёгкой, уверенной походкой, и его лицо выражало скромное достоинство. Проходя мимо ложи, он поднял голову, встретился глазами с Лианной и улыбнулся — той самой, застенчивой, милой улыбкой.

А затем на арену вышел Эйнар.

Он был в чёрных доспехах — тех самых, в которых сражался на турнире под именем Рыцаря Северных Пустошей. Но теперь его шлем был снят, и белые волосы, распущенные по плечам, сияли в солнечном свете, как расплавленное серебро. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но Лианна, знавшая его лучше всех, видела: в голубых глазах горит холодный, сосредоточенный огонь. Огонь воина. Огонь волка.

Они встретились в центре арены. Встали друг напротив друга — беловолосый и русоволосый, чёрные доспехи и серебристые. Воздух между ними, казалось, звенел.

— Ты готов? — спросил Эйнар. Его голос был тихим, но в тишине, наступившей после криков толпы, его услышали все.

— Готов, — ответил Гарет, и его губы дрогнули в улыбке. — Надеюсь, ты не держишь на меня зла, принц. Это всего лишь поединок. Ничего личного.

— Ничего личного, — повторил Эйнар. — Только поединок.

Герольд взмахнул флагом. Трубач поднял горн. И над ристалищем разнёсся долгий, пронзительный звук.

— Начинайте!

Горн пропел, бой начался.

Первые мгновения они не двигались — двое мужчин, замерших друг напротив друга, как два волка перед схваткой. Солнце блестело на их доспехах: серебристых Гарета и чёрных, как обсидиан, Эйнара. Его глаза, голубые и холодные, были прикованы к противнику.

Гарет атаковал первым. Его меч, длинный и узкий, рассёк воздух с тонким свистом. Эйнар отбил удар легко, почти небрежно — сталь зазвенела о сталь, высекая сноп искр. Гарет ударил снова, целясь в плечо. И снова был отбит. Он наступал — быстро, напористо, как человек, который знает, что затяжной бой ему невыгоден. Его меч мелькал в воздухе, описывая сверкающие дуги, и каждый удар был точен и опасен. Но Эйнар не отступал. Он принимал удары на щит, уклонялся, отводил клинок противника в сторону, и его движения были скупы, экономны, словно он берёг силы для чего-то большего.

— Ты медлишь, принц, — выдохнул Гарет, делая очередной выпад.

— Я жду, — ответил Эйнар, и его голос был спокоен, как море перед штормом.

Толпа на трибунах затаила дыхание. Зрители, только что свистевшие и улюлюкавшие во время разогрева, теперь молчали. Этот бой был другим. В нём не было показной удали, не было игры на публику. Здесь дрались насмерть. Даже те, кто ничего не понимал в фехтовании, чувствовали это.

Лианна сидела в ложе,