Лиходеева 2. Сделка с нечистью - Марьяна Брай

силы? Кому? Ты совсем одна против меня. — Она протянула ко мне свою костлявую руку. В полумраке кареты я увидела, как под её кожей шевелятся черви — не настоящие, а магические паразиты, поддерживающие эту пародию на жизнь. — Твоя узда — прекрасная вещь, — прошептала она, и её глаза вспыхнули алым. — Она станет отличным украшением для моей коллекции. А твоё тело… оно не долго останется таким.

В этот момент карета резко остановилась. Мы приехали. Но это было не имение. Это были развалины старого поместья, за которым начиналось кладбище. Я осмотрелась, не понимая, куда делся роскошный, свежепостроенный, покрашенный в светлые тона дом? Морок всё это время показывал нам картинку?

Ротмистр, всё так же безвольно сидевший рядом, медленно открыл глаза. Но в них не было ничего человеческого. Он посмотрел на меня, и я поняла, что он уже не понимает ничего. Он — всего лишь инструмент в её руках.

— Выходи, Анна, — проскрипела старуха. — Давай закончим это здесь. Смерть, как и договор с нечистью не любит свидетелей, и здесь их не будет.

Я сжала кулаки. Сила Лихо и Предела клокотала во мне, требуя выхода. Я знала, что за моей спиной, там, в моём доме, Варвара сейчас делает что-то, чтобы помочь, а Лука угасает. Но я также знала, что я — хозяйка этой узды. И я не отдам своё тело этой падали. Я шагнула из кареты.

— Попробуй взять, — сказала я, и мой голос прозвучал как гром среди ясного неба. — Попробуй, если не боишься захлебнуться тем, что я тебе дам.

Глава 46

Воздух сделался плотным, как застывающий вар, и в этом вязком мареве голос Изольды кромсал тишину, словно ржавая пила. Ротмистр, наш бравый защитник закона, мешком рухнул на брусчатку — Изольда отбросила его одним пренебрежительным движением, и он остался лежать, уставившись в пустое небо с той самой блаженной, выморочной улыбкой, которая пугала меня больше любого оскала.

Я стояла напротив существа, которое больше не пыталось казаться изящной дамой. В свете редких искр, сыпавшихся из моего собственного сознания, я видела, как её «лицо» идёт трещинами, как сквозь фарфоровую бледность проступает нечто серое, пористое, пахнущее подвальной сыростью и теми самыми ландышами, что на поверку оказались вонью разложения.

— Где Катерина? — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё вибрировало от страха за Луку и за всех, кто был мне дорог.

Изольда — или та тварь, что носила её имя — хрипло расхохоталась. Этот звук был лишён человеческих обертонов. Старческий, надтреснутый, он исходил словно из самой земли.

— Она здесь, в моём имении. Тебе ведь нравится имение, правда, стражница? — она выделила последнее слово с такой издёвкой, что позавидовали бы лучшие актрисы. — Ты так печёшься о ней, будто эта девчонка — твоя плоть и кровь.

— Ты отвратительна, Изольда. Хотя какая ты Изольда... Ты просто падаль, вылезшая из той дыры, куда я отправляю таких, как ты, пачками, — я сделала шаг вперёд, чувствуя, как под юбками тяжелеет и раскаляется артефакт. — На что ты надеешься? В этом городе тебе не спрятаться. Найти новое тело? Катерина ведь полубес, её бесовская часть будет спорить с твоей, а спорить она любит, уж поверь мне!.

— К черту твою полукровку! — выплюнула она, и на её подбородке проступило тёмное пятно, быстро увеличивающееся. — Хотя я оказалась проницательнее, чем думала: она тебе действительно нужна. Маленькая слабость большой стражницы. А ещё тебе нужен этот накрахмаленный чиновник, — она кивнула на дорогу, видимо, имея в виду обер - прокурора, которого мы высадили недавно, — и все эти людишки, копошащиеся в своём навозе. Ты ведь не самая честная из своего ордена, Анна. Держишь возле себя породистого демона, бесовки у тебя по дому полы метут... Хорошо устроилась, девка. Но только ты — дура. Редкая, непростительная дура.

Я почувствовала, как по спине пополз ледяной пот. Она видела всё — и мой союз с Лукой, и ту хрупкую экосистему, которую я выстроила в своём доме, пытаясь быть и человеком, и судьёй одновременно.

— Не скажи, — я приподняла подбородок, стараясь выиграть время. — Я, в отличие от тебя, знаю физику и химию. Знаю, как распадается материя под давлением и что происходит с органикой, когда её лишают источника подпитки. Ты ведь выдыхаешься, старая кошелка.

— Хватит болтовни! — Изольда дёрнулась, и её пальцы в кружевных митенках удлинились, превращаясь в когти. — Отдай мне своего демона. Забирай свою полукровку и катись на все четыре стороны. Я предлагаю тебе сделку, какой не предлагала ни одной из твоих предшественниц. Я заберу этого... родового, и покину ваш серый городишко. Он останется твоим. Больше ты обо мне не услышишь. Тебе ведь жилось спокойно до моего приезда? Вернись в свою тишину.

Она полезла за пазуху своего пальто, которое теперь выглядело как облезлое, дырявое рубище, и вытащила потемневший кусок ткани. Моё сердце пропустило удар. Платок Николая. Тот самый проклятый артефакт, из-за которого погиб бедолага-англичанин. Николай берёг его как зеницу ока, и именно эта тряпка стала его смертным приговором.

— Как мелко! — я едва не сорвалась на крик. — Убить человека из-за артефакта? Неужели великой древней сущности не хватило сил просто обмануть его? Не хватило воли внушить ему отдать этот лоскут?

— Ха! — она снова зашлась в кашле-хохоте. — Ты и правда ничего не видишь дальше собственного носа и своих нелепых человеческих привязанностей. Полубесы для меня — это просто угроза, это питание. Самое чистое, самое концентрированное. Это как парное молоко для младенца. Они дают мне силы держать форму.

— Но себя ты украсить всё равно не смогла... — я окинула её презрительным взглядом, хотя в душе всё сжималось. — Видать, макияж из мертвечины ложится плохо. Вот и бродишь по Петербургу в рванине, па окружающим внушаешь иное. Не нужно так зависеть от общественного мнения! Впервые вижу беса, который как истеричная баба переживает, что ее посчитают некрасивой!

— Бес? Ха! Да ты не чувствуешь ничего, — она сузила и без того тонкие щелки глаз. — Ты даже не почуяла демона! Стражницы нынче слабые, глупые и доверчивые. Это тело — временное! — Визг Изольды едва не лопнул мои барабанные перепонки. — Оно служит мне уже пятьдесят лет, подточенное вашим климатом и вашей скудной верой. Но