Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

он возьмет ее, если она получит свои деньги, а иначе нет; отсюда я думаю, что они не очень уверены»[791]. Тремя годами позже был предложен «сын Скипвида и наследник Линкольншира, человек с 5 или 6 марками в год»[792]. Наконец Энн была выдана замуж за Элвертона летом 1477 г.

Марджери Пастон, лет на пять старше Энн, фактически сделала тот шаг, которым угрожала Энн. В 17 лет, после того, как дали осечку несколько попыток выдать ее замуж, она внезапно объявила, что связала себя клятвой с бейлифом Пастонов Ричардом Калле. Семья была в ужасе. Богатая купеческая вдова — одно дело, но слуга, даже и занимающий высокое положение, — это нечто совсем другое. Мать и бабушка бушевали, угрожали и держали Марджери взаперти. Калле удалось тайно передать ей письмо, в котором он обращался к ней «с сердцем, полным скорби, поскольку та жизнь, которую мы теперь ведем, не доставляет удовольствия ни Богу, ни миру, учитывая великие узы брака, которые связали нас, а также большую любовь, которая была и которая, я верю, и есть между нами, и которая с моей стороны никогда не была больше… Мне кажется, что прошла тысяча лет с тех пор, как я мог быть с тобой. Находиться вместе с тобой было бы для меня радостнее всех других вещей в мире… Я понимаю, леди, ты также скорбишь обо мне, как скорбила бы любая дворянка в мире… Эта жизнь, которую мы ведем, приносит боль». Он заклинал Марджери рассказать семье правду, потому что, если они узнают, что он и Марджери обменялись клятвами и потому «связаны Божеским законом», они «не обрекут свои души из-за нас». Он заканчивает письмо предупреждением, что письмо надо сжечь, «потому что я не хотел бы, чтобы кто-нибудь увидел его»[793].

На протяжении трех лет ситуация оставались тупиковой. Затем Калле или его друзья, очевидно, попросили вмешаться епископа Нориджского. Епископ взялся за дело твердо, здравомысляще и эффективно, и рассмотрел его, невзирая на протесты Маргарет Пастон, как она сообщала в гневном письме сэру Джону. «Под угрозой проклятия» епископ приказал ей привести к нему Марджери на следующий день. «Я прямо сказала, что не приведу и не пришлю ее; и тогда он сказал, что он пошлет за ней сам и потребовал, чтобы она была свободна придти».

На следующий день он начал беседу, напомнив Марджери, «как она родилась, каких родственников и друзей она имеет и [что она] будет иметь больше, если бы они ею руководили и направляли; а если нет, каким упреком, и позором, и потерей будет это для нее». Затем он спросил, какие слова она сказала Калле. «И она пересказала, что она говорила, и, если эти слова не делали [брак] обязательным, она смело сказала, что она сделает их обязательными, прежде чем уйдет отсюда, потому, сказала она, что она думает по совести, что она связана, какими бы ни были слова. Эти непристойные слова повергли в горе и меня, и ее бабушку, — писала Маргарет, — настолько же, насколько и все остальное». Калле допросили отдельно, чтобы увидеть, согласуются ли его показания с рассказом Марджери. Затем епископ объявил, что он вынесет решение в среду или четверг после дня св. Михаила (29 сентября).

Маргарет сообщала: «Когда я услышала, что говорят о поведении [Марджери], я велела моим слугам, чтобы ее не принимали в моем доме». Угроза была выполнена. Когда Марджери привезли обратно в нориджский дом Пастонов, семейный капеллан стоял в дверях и не пустил ее. Епископу пришлось искать для нее пристанище до объявления решения.

Маргарет так завершает свое длинное послание сэру Джону: «Я умоляю вас и требую от вас, чтобы вы не принимали это с отчаянием, потому что я хорошо знаю, что это идет прямо к вашему сердцу, и к моему тоже и [к сердцам] других; но вы вспомните, как и я, что мы потеряли в ней всего лишь пустышку, и меньше принимайте это к сердцу, потому что, если бы она была хорошей [девушкой], а не тем, что она есть, то не было бы так, как оно есть, и даже если бы [Калле] умер в этот час, она никогда бы не стала в моем сердце, как была».

В ответ на предыдущее упоминание сэра Джона о возможности добиться развода, Маргарет предупредила, чтобы «он сам не делал, и не побуждал другого делать того, что оскорбит Бога и твою совесть, потому что если вы сами сделаете или побудите сделать это, Бог отомстит, и вы подвергнете себя и других большой опасности; а я твердо знаю, что она позже полностью поплатится за свою непристойность, и я молюсь Богу, чтобы так и было»[794].

Решение епископа было в пользу молодой пары, и Марджери и Калле формально поженились на следующий год. Достаточно странно, что Калле сохранил свою должность бейлифа и продолжал управлять семейным имуществом, но Пастоны вели себя по отношению к Марджери так, как будто она для них умерла, а их деловая переписка с Калле остается холодно безличной, лишенной каких-нибудь обычных фраз, признающих родственные отношения. Когда Маргарет умерла в 1484 г., она оставила всего 20 фунтов старшему ребенку Марджери, столько же, сколько и незаконному ребенку сэра Джона. Это было единственное упоминание семьи Калле в ее завещании[795].

Все эти бесконечные брачные проекты, переговоры, неудачи, разочарования, успехи и тревоги разыгрывались на фоне продолжающейся войны, юридической и реальной, из-за огромного наследства Фастолфа. В 1469 г., в разгар истории с Ричардом Калле, герцог Норфолкский послал вооруженный отряд осадить замок Кейстер. Джон II, командовавший маленьким гарнизоном, был вынужден капитулировать к великому огорчению Маргарет Пастон, которая полагала, что сэр Джон недостаточно поддерживает брата[796]. Потеря зависящих от замка маноров нанесла серьезный ущерб доходам семьи Пастонов, но когда Маргарет написала сэру Джону в Лондон, предлагая ему снизить расходы на жизнь, он ответил контрпредложениями собирать ренту вперед, продать маноры и заложить серебро[797]. В конце концов негероическое и расточительное поведение сэра Джона было вознаграждено. Пережив герцога Норфолкского и использовав пассивность вдовствующей герцогини, он мирно и на законных основаниях вернулся в Кейстер[798]. Это был конец частной войны Пастонов.

Невзирая на все эти превратности судьбы, Пастонам, как и остальной высшей и низшей аристократии, удавалось жить с удобствами. «Большая часть доходов [позднесредневековой] знати, — писал К. Б. МакФарлейн, — использовалось для достижения более высокого уровня роскоши»[799]. Сэр Джон Пастон провел последние годы своей жизни в замке Кейстер в комнатах, которые