Бои за Днепровские острова. Солдаты Отечества - Михаил Иванович Федоров

– А дальше…

– Мы залегли. Кто за дерево, кто в ложбиночку. Я «двухсотым» укрывался смело. Прямо обложился «двусотыми». Подтягивал к себе. Мертвому уже все равно. А мне хоть какая защита. Мой второй номер тоже запятисотился, прямо со штурма убежал.

– Помощник?

– Да, а бк-то у него. Запасной ствол у него. У меня остался короб сотка. «Анчар» говорит: «“Арабчик”, оставь на всякий случай. Мало ли. Бк закончится, и это будет последний аргумент». Я вызываю «Кубань» – командира минометки, «Гуся» – командира АГС. И начинаю корректировать по позициям хохлов огонь. Попадает удачно, прямо вижу, тела подлетели над окопом. Я: «“Кубань”! Туда же, до миллиметра. Также наводись и жди». Я говорю: «Какое у тебя подлетное время?» – «Тридцать пять секунд». – «Навелся, жди пять минут. Семь минут». Смотрю, хохлы полезли эвакуировать своих. Я говорю: «Давай!» Ба-бах! И все!.. Хохлы на нас обиделись, сильно обиделись, и в нас полетело все, что летит. На нашего одного по пять-шесть «птичек» было. Рой, вот неба не видно. Просто рой «птичек». Танк работает. Арта работает. Минометка работает. Я уже с трудом корректирую наш миномет, потому что множественные разрывы, и я уже не понимаю, куда наш миномет бьет. Вот сутки я корректирую огонь…

– А снег…

– Да, я лежу на снегу, все лежат на снегу. Я не даю никому спать. Я разговариваю со всеми. Я пою «Орленка» раненым:

– Орленок, орленок, взлети выше солнца,

И степи с высот огляди!

Навеки умолкли веселые хлопцы,

В живых я остался один…

– Чтобы не замерзли…

– Да, я сорвал голос.

– Руководил?

– Да, с одного фланга «Анчар» команды дает, с другого я. Между собой по рации обмениваемся. Корректировали действия друг друга. Перемещали людей. Нельзя же лежать на одном месте. Хохлы ведь в итоге пристреляются, в них попадут. Прилетело – встал, смещаемся. Прилетело – смещаемся. Прилетело – опять смещаемся. Возвращаемся. А деться некуда, мы ждем, когда закрепы подойдут. Проходят сутки. Выкатывается их танк. И метров со ста, ста пятидесяти, бьет в нас. Это, считай, кинжальный огонь в упор. Он выкатывается из лесополки, башню поворачивает. Четко вот так на меня. Я только увидел вспышку на орудии. Я за деревом лежал. А боец перед деревом сидел. Позывной не помню, их же так много. А еще текучка большая, не упомнишь каждого. В него прямым попаданием. Его раскидало по всей лесополке. А меня с бревном унесло. Оторвало на ботинке язычок, шнурки. Прямо, как будто камень оторвал. Осколок попал. Отсушило ногу, я кричу: «Пацаны! Ногу оторвало!» – смеялся. – Они ко мне бегут. «Че вешаешь, они все целы». Я выключаюсь, минут сорок лежу. Признаков жизни не подаю. Те думают: я уже «двести». Я очнулся, проблевался…

– А танк хохлов больше не стрелял?

– Танк выстрелил и быстро-быстро смотался. Вдруг наши накроют. Вылез, выстрел…

– А ты лежишь.

– Я минут сорок, говорят ребята, был в отключке. Я очнулся, проблевался, голова кружится. Я возвращаюсь на место, где лежал. А запах свежей крови, запах свежего мяса. Я хочу жрать. Я с утра ничего не ел. Я хочу… А я же с «Матроскиным» и «Сапожником». Они же вернулись со мной. Видят, нога, голова чья-то лежит… Они при виде этого блюют. «Анчар» не блюет, но бледный. Отвернулся. Я говорю: «“Анчар”, есть чего пожрать? Я жрать хочу…» Он на меня смотрит и потом: «Ты больной! Я с тобой больше ни на один штурм не пойду. Тебе надо было в психушку… Так нельзя. Человека можно сказать разорвало и жрать…» Я: «Мясом пахнет… Я виноват что ли…». Кидает мне батончик «Сникерса». Вот так воды оставалось, – отмерил пальцами пять сантиметров. – Я поел, попил, нормально. Прямо полегчало. Контузия отпустила. Я уже двигаться могу на бодрячка. Нога болит. Ботинок: шнурков нет, язычка нет. Скотчем примотал к ноге. В рацию «Каскаду»: «Жив!» – говорю. Мне: «Беспредельщик! Я думал, тебе капец. Успел тебя списать». А от пулемета один приклад остался, – рядовой Измайлов смеялся. – Я говорю: «Пуганите Д-30-ми[67]. Вот на стыке, где клешня сходится, туда долбаните Д-30-ми»… Как они ударили! Да все по нам. Два «трехсотых», один «двухсотый» от собственной артиллерии.

– Вместо хохлов по нашим?

– Косорылые… Я ору матом на «Каскада»: таких матов на него выложил. Я слышу: там по проводной связи надрывается. Орет матом на них. Я на него, он на них. Там пуганули в итоге минометкой.

– Хохлов…

– Да. Мы еще сутки просидели в лесополке.

– Танк хохлов наши достали?

– Нет, двое суток они гоняли его, но не подбили. Он до последнего стрелял. Уедет, перезарядится, вернется и опять стреляет. Причем и днем, и ночью. Они по ходу даже экипаж меняли. Я вижу – идут две «бэхи» с нашей стороны. Я говорю: «Закрепы по ходу заходят». Пацаны: «Помощь идет». Даже «трехсотые», которые ходить не могли, головы подняли. Мы же ждем помощи, чтобы вышли. Третьи сутки пошли. Залетают, работают на подавление. Тут у него «Скорпион». Пулеметчик, «Скорпион» у него, бесперебойное питание. Он: тра-та-та. У нас спрашивают: «Чего лежим?». Я: «Снайпер работает». – «Вы кто?» – спросил, чувствуя что-то неладное. Я: «“Два восемь три”. А вы кто?» – «Пятьдесят девятка». 59-й танковый полк, у них тоже штурма есть. «Е-мое! Пацаны, мы не в ту полку влетели». А 59-й забирал «Левую клешню», мы – «Правую». «Мы не в ту полку залетели», – говорит. Я говорю: «зае…сь!» Он говорит: «Мы выходим». Я тормознул их и говорю: «Пацаны, вы хоть “трехсотых” заберите». Говорю: «Эвакуационная команда к нам не зашла. У меня больше шестнадцати “трехсотых”. Из них больше половины “тяжелые”. Неходячие, руки, ноги оторваны. Животы…». Эти раненых подхватывают. А «Матроскин»… «Матроскин» – это вообще отдельная история. Он за сутки раз пятнадцать затрехсотился. Мог выйти сам. Но не вышел, с нами до конца был. Саша, Александр Павлов. У него больше тридцати осколков. От танка, от миномета, от «птичек». Пули. Контузии. Я постоянно по лесополке перемещался в хаотичном порядке и, как мимо него не пробегаю, он то жгут накладывает, то бинтом мотает. Ему: «Прилетело?» – «Да». Последний раз прилетело от танка, направляющим правую ляжку разворотило. Он скотчем перемотал. Бинты кончились, жгуты кончились. Обезболы я свои отдал «тяжелым». Кто без ног. Холодно. Снег. Все мокрые, все холодные. А наши не идут.

– «Пятьдесят девятка» всех забрала? – уточнил я.

– Шестнадцать человек. «Матроскина». У него глаз выбит был. Не видел уже.