Бои за Днепровские острова. Солдаты Отечества - Михаил Иванович Федоров

И второй глаз заплыл. Он плохо видел. Я говорю: «Пацаны, тащите его». У меня остается «Благой» и «Сема». «Благой» тоже раза три-четыре затрехсотенный подряд. Тоже неходячий. И «Сема» без ноги и без руки.

– Их не отправил?

– А как? У них рук не хватило. У «пятьдесят девятки». Мы остаемся я, «Анчар». Я раненый в ногу. «Анчар» и «Сапожник». Два с половиной человека нас осталось. То мы по разным краям, а уже соединились. В лесополке только мертвые. И двое – лежачие наглухо «Благой» и «Сема». Берем плащ палатки, кладем «Благого», «Сему». «Благой» потяжелее, они вдвоем его волокут. Он за сотку весил, такой упитанный. Ни одного выстрела не успел сделать «Благой». Первым прилетом его накрыло. Я «Сему» гружу на вторую плащ-палатку, связываю края. Руку просовываю и просто волоку.

– На выход…

– Да, потихонечку на выход из лесополки. Уже смеркается. Самое время. Мы не дошли двести метров. Прилетела «птичка». Скидывает. Меня опять трехсотит. Голова. Спина. Бедро. Голень. Пацаны мне накладывают жгут на ногу. Этих двухсотит, которых мы тащили. Меня тащат под корень, там дерево лежит. Обстрел начинается. Полежали минут сорок, переждали обстрел. Я только: «Пацаны, – говорю. – Надо снять жгут и смотреть, течет – не течет. Если не течет, я сам выйду».

– А где течет – не течет?

– Вот здесь, – тронул пальцами верх бедра. – Была перебита артерия. Но ее, я про это только через три недели узнал, ее осколок прижег.

– Закрыл…

– И она надулась на конце, как шарик, и не лопнула. Аневризма называется. А я же не знал. Мне жгут ослабили, и не течет. «Все, пацаны, не течет, я сам выйду». А со жгутом на ноге невозможно ходить. Нога не слушается, она как чужая. Еще и болит. Мы вышли. Два часа выходили эти двести метров. «Птичек» рой! Мы от кустика к кустику. Ползком. Где на карачках, где-то перебежками. Короче, два часа двести метров. Ну, двести метров идти два часа, представляете. По пути еще «трехсотого» прихватили. Чужого, нашего, просто прихватили. Он валялся. Его бросили прямо с носилками вместе. Обстрел начался, его бросили свои. Мы его захватили и тащили. Вытащили мы его. Вытащили, в брошенный блиндаж положили, пятьдесят метров мы его не донесли.

18. Крышу сорвало. Эвакуация

Рядовой Измайлов:

– Пришли на точку эвакуации, и я смотрю там командир эвакуационного пункта такой важный ходит. И у меня все, крышу сорвало, и я не помню этого, пацаны говорят, я ему ухо отгрыз. Я его побил сильно и отгрыз ему ухо. Меня оттаскивал «Каскад», командир отряда со словами: «Брось эту падаль!»… Тому: «Иди, перевязывайся». Меня спустили в блиндаж. Там медицина. Дима «Грек», московский парень.

– «Грек» позывной?

– Да, ну он сам грек. Идет с ножницами ко мне. Я говорю: «Ты даже близко не подходи!» – «Чего такое?» – «Я тебя пристрелю, – говорю, – “Грек”, иди на фиг». Мы с ним дружили очень сильно. А он все наши радиопереговоры слышал, он очень за меня переживал. Они нас уже там похоронили пятнадцать раз, – говорил и смеялся. – Он меня обнимает и хочет порезать мне форму, чтобы перевязать. Я говорю: «Даже не думай!» Он: «Ты ранен в спину, у тебя может начаться пневмоторакс». Я говорю: «Братан, я до тебя два часа выходил. Пять минут ты потерпишь?» – «Что ты хочешь сделать?» – «Я форму покупал только перед выходом. Новая, а ты ее сейчас располосуешь». Снял, разделся, он меня заклеил. Пневмоторакса нет. Я обратно оделся. Загнал меня на шконку.

– На нары…

– Да, на второй этаж. Дал каких-то таблеток. Меня выключило, а наутро я на ногу стать не мог. Я тащил раненого, я выходил сам, а наутро я тупо не мог стать на ногу. Она вообще никак. Она была вот такая, – сел соединил растопыренные ладони в круг, – разбарабаненая. Она не шевелилась, не гнулась. Она дико болела. Я говорю: «Дима, как так?» – с медицинской точки зрения. «Как такое может быть?» Он говорит: «Ты был в состоянии шока. У тебя был выхлест адреналина. Тебе было по фигу на твою ногу. При этом ты не забыл набить, – говорит, – человеку рожу. И откусить ему ухо, а мне пришлось его перевязывать».

Мы смеялись.

Рядовой Измайлов:

– А ухо, оказывается, очень кровит. Он говорит: «Там крови знаешь сколько…» Я еще сутки пролежал на эвакуации. «Бэхи», которые ездят, возят раненых, они не могли подъехать туда. Обстрел был жесткий. Сперва «двухсотых» грузили, потом на «двухсотых» сверху «трехсотых», и так вывозили. Мы так ехали. Приехали опять в эту Житловку, где меня с воспалением легких обрабатывали. И несмотря, что я «Два восемь три» (а госпиталь другой части. – Примеч. авт.), нас там приняли, обработали и эвакуировали дальше. Привезли меня в Рогово. Третий раз же привезли за это короткое время. Дед, начальник госпиталя, на меня смотрит: «Ты своей смертью точно не умрешь!» Я говорю: «Погоди, сейчас вопрос решим с ногой, я выздоровлю и опять приду к тебе и буду предлагать взятку». Тот ржет: «Чего такой бодрый?» Я говорю: «Я ничего не колол себе».

– Обезболивающие?

– Да, я же весь его потратил на ребят…

– Раненых…

– Мне потом уже «Грек» предлагал свой вколоть, но я: «Да на фиг нужно. И так вытерплю. Оставь, кому нужнее». И все. Они мне рентген – не рентген, КТ – не КТ. «Все, – говорят, – братан! Отвоевался. На Россию едешь». Я говорю: «Так нечестно». – «Нет, все нормально. Третий раз уже положено, все на Россию едут. Восемь месяцев, – говорит, – безвылазно по окопам и штурмам ползать не вариант. Тебе надо отдохнуть, сделать перерыв…»

19. По госпиталям. Однополчане

– Вот последнее ранение когда?

– 1 октября меня первый раз затрехсотило. В ноябре воспаление легких. Потом в декабре 17-го еще затрехсотило, а 18-го добило. 19-го или 20-го меня эвакуировали. И 22 декабря я был в Валуйках, – сказал, подавился в кашле. Потом: – А 25 декабря я уже был в Саратове. Там охеренный госпиталь. Это уже седьмой по счету госпиталь, где я лежу.

– Вот этот, в областной больнице.

Антон Измайлов:

– Да… Все же познается в сравнении. В Саратове самый лучший. 428-й госпиталь. Там есть все! Там обслуживание, там внимание настолько, наверно, только мама столько внимания своему ребенку уделяет. Медсестры и обслуживающий персонал, нянечки, те, которые нам утки ставят. Те, которые нам убирают палаты. Те, которые нам одежду стирают. Они настолько там классные. Столько много внимания, тепла, доброты. Прямо сердцем оттаиваешь. После всех этих жестокостей на войне, сам жестокий.