Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

— Я не понимаю.

И это была правда.

Я сидел за её столом и честно, всерьёз не понимал, чего она от меня хочет: я не пил, не гулял, не бил, работал, отказался от дома по разумным основаниям и собирался жениться через три недели.

Всё, что от меня требовалось, я делал.

— Я знаю, что не понимаешь.

Она встала и подошла к печке — она всегда, когда ей было тяжело, шла к печке, — и постояла там спиной ко мне.

— Петь, я тебе одну вещь скажу. Ты меня дослушай и не перебивай, потому что я это три ночи складывала.

— Слушаю.

— У нас на сватовстве в июле за столом сидели четверо. — Твоя мать, моя мать, ты и Семёныч.

— И что?

— Твоя мать — вдова с семьдесят третьего. Моя мать — вдова с семьдесят шестого. Семёныч один живёт с шестидесятых.

Она повернулась.

— За столом на моём сватовстве не было ни одного живого мужа. — Ни одного, Петь. Я это тогда заметила и всю ночь потом лежала.

— Я мать свою помню. Мне было четырнадцать, когда отец помер. Он не в войну помер и не в аварию. Он на ферме двадцать лет отработал, и в семьдесят четвёртом ему сказали — сердце, и он лёг в больницу на неделю, и вышел, и ещё два года работал, потому что кто ж будет за него. И в семьдесят шестом лёг и не встал.

Она вернулась к столу и села.

— Мать после этого стала такая, какая есть. Ты её знаешь. Она сухая и злая, и все думают, что она такая от природы.

— Люд.

— А я её помню другой.

Выговорила она это очень просто.

— Я её помню, как она смеялась. Мне лет восемь было. Она смеялась так, что на неё оборачивались.

Мы посидели молча.

— И вот я смотрю на тебя, — проговорила она наконец. — Тебе двадцать три года. Ты бригадир. Ты в партию идёшь. Через два года ты будешь не бригадир, а кто-нибудь ещё, потому что тебя будут двигать, ты работящий и голова у тебя варит.

— Люд, это ещё…

— Не перебивай. Ты через два года будешь дома шесть вечеров в месяц вместо четырёх. И это не потому, что ты плохой. Это потому, что тебя всё время будут перехватывать у калитки — Клюев с рукавицами, Гнидин с отгулом, Мокеиха с пенсией. И ты будешь останавливаться и разговаривать, потому что отказать нельзя.

Она посмотрела на меня.

— И правильно, что нельзя, — добавила она. — Я не спорю. Я просто говорю, как будет.

— И что?

— И то. Я не хочу вдовой при живом муже жить.

Сказала она это ровно, без слёз и без нажима, и повторять не стала, и объяснять тоже.

Я сидел и молчал.

— Ты сейчас что-нибудь скажешь? — спросила она.

— А что мне сказать?

— Что-нибудь.

И тут я мог бы всё исправить.

Я знаю, что мог. Мне надо было встать, обойти стол и сказать одно из тех слов, которых у нас не говорят, — и она бы, я думаю, осталась. Не потому, что поверила бы, а потому, что ей этого хотелось.

Я перебрал в голове несколько фраз.

Все они были правильные, и все были неправдой, и я это чувствовал так же ясно, как чувствуешь, что у тебя грязные руки.

— Ты права.

Людка закрыла глаза.

Она закрыла их на секунду, и я увидел, как у неё дёрнулось лицо, и это был единственный раз за весь вечер.

— Спасибо.

Дальше пошло деловое.

Это, надо сказать, самая жуткая часть, и я её помню лучше всего.

Мы полчаса разбирали, кому что говорить и что делать со свадьбой.

Решили так: столы вернуть по дворам с понедельника; мясо тётя Нюра оставит себе и продаст Кузнецовым обратно; про причину не объяснять никому, потому что объяснять бесполезно; платье — Тимофеевне, пусть перешивает или как хочет.

Про кольца речи не было, потому что колец мы не покупали.

— Про Октябрьские, — сказала Людка. — Послезавтра. Ты придёшь?

— Куда?

— В клуб. Все придут.

Я подумал.

— Приду.

— Правильно. Не придёшь — хуже.

Сказано это было совершенно спокойно, и я в этот момент понял, что она за эти три ночи продумала всё, включая то, что я буду делать седьмого ноября.

Уходил я в девятом часу.

В сенях она подала мне телогрейку.

Я оделся, и мы постояли, и я взялся за скобу.

— Петь.

— Ну.

— Ты не думай, что ты плохой.

— Я не думаю.

— Ты хороший. Ты правда хороший, и ты будешь хороший бригадир, и председатель из тебя выйдет.

— Не выйдет.

— Выйдет.

Она поправила мне воротник — просто поправила, как поправляют, и это было последнее, что она для меня сделала.

— Иди.

Я вышел.

Она закрыла дверь не сразу — я слышал, как она стоит в сенях, — и закрыла, только когда я дошёл до калитки.

Домой я шёл двести метров.

Тех самых двухсот метров, которые я шёл вчера, провожая её, и по той же самой улице, и дым от бань стоял так же, потому что суббота.

Я шёл и прислушивался к себе.

Прислушивался я честно, всерьёз, изо всех сил — и того, чего я ждал, не было.

Не было тяжести. Не было того, что бывает, когда от тебя уходит женщина, с которой ты собирался прожить жизнь.

Было облегчение.

Оно было маленькое, стыдное, но совершенно отчётливое, и я его почувствовал где-то на середине улицы: как будто с меня сняли рюкзак, который я нёс так долго, что перестал замечать.

Я остановился.

Постоял.

И вот тогда мне стало страшно.

Не оттого, что я её потерял. Оттого, что я её потерял и мне легче.

В той жизни у меня всё было наоборот.

В той жизни я двадцать лет прожил с женщиной, которую не любил, и мы не расстались ни разу, и она умерла раньше меня, и я на её похоронах стоял и думал, что она была хорошая и что мы прожили нормально.

И вот теперь мне двадцать три.

И мне дали второй раз, и я всё сделал по-другому: