Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Из зала играло, и было слышно, как топают, и кто-то в третий раз ставил одну и ту же пластинку.

Я сидел и думал, что она мне сейчас сообщила.

Сообщила она про бумагу, которую я в июне назвал вслух в кабинете правления, чтобы спасти Ганина, — про то, что дом числится заселённым с тридцать первого марта, а по акту вселение шестого июня.

То есть в феврале эти две бумаги лягут рядом.

И произнесла она это не как угрозу, не как предупреждение и даже не как совет, а ровно тем же голосом, каким сообщила про сводку за октябрь.

Просто чтобы я знал.

И ещё она в этот вечер не обронила ни слова о том, что произошло между нами в июле, и ни одного — о том, что произошло со мной в субботу.

Ни единого.

И вот это было единственное, что за весь тот день не было ни жалостью, ни любопытством, ни версией.

Домой я пошёл в двенадцатом часу.

Было холодно и очень ясно, снег ещё не выпал, земля звенела, и над селом стояли звёзды, и от клуба за мной шла музыка метров триста.

Я шёл и подводил итоги, чего в двадцать три года делать вообще не надо.

За три месяца я получил всё.

Бригаду. Сто девяносто рублей. Грамоту, которую сегодня вручили при ста двадцати человеках. Рекомендацию Лапина в кармане телогрейки, которую я так и не переложил. Уважение мужиков — то самое уважение, которое выражается в том, что тебя перестают звать пить.

Всё это я получил за девяносто восемь дней, с первого августа.

И за те же девяносто восемь дней я потерял ровно двоих.

Мишку — потому что оформил приказ и не предупредил.

Людку — потому что забыл про свадьбу на двое суток.

И тут я поймал себя на арифметике, от которой мне стало нехорошо.

Я подсчитывал.

Я шёл по морозной улице и раскладывал свою жизнь в две колонки, как раскладывает Зина приход и расход, и в одной колонке у меня стояли должность, оклад и грамота, а в другой — два человека.

И я поймал себя на том, что колонки сходятся.

Дома мать не спала.

Она сидела при лампе и, увидев меня, встала и стала греть.

— Ел?

— В клубе.

— Это не еда.

Я сел.

Она поставила передо мной, и я стал есть, и она села напротив.

— Грамоту куда положил?

— В сундук.

— В сундук хорошо. Там не помнётся.

Мы помолчали.

— Петь.

— Ну.

— Ты не думай, что я тебя виню.

— Я не думаю.

— Я тебя не виню. Я тебя в пятницу спросила и больше не буду. Я только одно скажу.

— Скажи.

Она подобрала со стола крошки в ладонь.

— Ты у меня один. Мне тебя жалко.

И встала, и высыпала крошки в помойное ведро, и пошла спать.

Ночью выпал первый снег.

Я его не видел — я спал, — но утром восьмого ноября вышел на крыльцо, и всё было белое: огород, крыши, дорога, поленница.

Село лежало чистое и новое.

За ночь снега насыпало сантиметров пять, и по улице ещё никто не прошёл, и от нашей калитки до угла тянулась ровная нетронутая полоса.

Я постоял на крыльце.

Восьмое ноября, второй день праздника, выходной, снег.

Потом я пошёл в мастерскую.

Пошёл я туда в выходной и в снег, потому что у меня на понедельник были расставлены семнадцать человек, а понедельник был вчера, и всё надо было переделывать заново.

Первые следы на этом снегу были мои.

Глава 27

Смотр назначили на двадцать четвёртое декабря.

Не районный — районный был в феврале, — а свой, кустовой отбор: четыре хозяйства, наше, Новосёлово, Целинное и совхоз «Восход», и от каждого по три-четыре номера, и лучшие едут дальше.

Проводили у нас.

Проводили у нас потому, что клуб у нас был больше и потому, что Пыжов за это бился в райкоме комсомола с октября и добился.

Он ходил счастливый третью неделю.

К декабрю у нас в бригаде всё вошло в зиму.

Зимой в мастерской работают так: приходят к восьми, потому что светло только с девяти, топят, и до обеда все понемногу что-то делают, а после обеда делают уже быстрее, потому что до темноты часа три.

Ремонт шёл плохо.

По плану к первому марта — одиннадцать комбайнов и девять тракторов. К двадцатому декабря у меня в работе было четыре комбайна, из них два раскулаченных на запчасти, и я знал, что эти два я не восстановлю никогда, и в отчёте они у меня стояли как «в ремонте».

Я подписывал этот отчёт каждый месяц.

Первый раз, в ноябре, я его подписывал минут двадцать. В декабре — минуты три. В январе я его подписал не читая.

Мишка со мной не разговаривал.

То есть разговаривал: «здравствуй», «дай ключ», «сделано», — и всё, полтора месяца, и я к этому за полтора месяца привык, и это было хуже всего.

С хором в декабре случился скандал.

Скандал был из-за того, из-за чего в этом клубе случались все скандалы: из-за того, кто в нём хозяин.

Началось с афиши.

Пыжов принёс из райкома бумагу с порядком проведения, и в бумаге было написано, что ответственный за проведение — заведующий сельским клубом, то есть Верка.

Верка стала составлять программу.

Она составила её так, как составляла восемь лет: сначала торжественная часть, потом художественная, в художественной сначала школьники, потом баянист Твердохлеб, потом чтец, потом хор.

Хор она поставила последним.

Нина пришла и заявила, что последним ставить нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому что к концу зал шумит. И потому что после чтеца нужен контраст, а у нас первый номер тихий.

— У нас всегда так стояло.

— Вера Николаевна, у нас всегда стоял один номер школьников с барабаном.

Вот с этого и началось.

Спорили они три дня.

Спорили не при мне, но по селу шло всё, потому что клуб — место проходное.

Верка стояла на своём.

Она стояла на том, что она заведующая, что она отвечает по бумаге, что у неё в мае была ревизия, и что если что-нибудь пойдёт не так, то спросят с неё.

Нина стояла на своём.

Она стояла на том, что программа выстроена неправильно, что второй номер провалится,