Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

подхватили низом и средним, а он остался наверху, и то, что у них не получалось шесть дней в мастерской, получилось здесь с первого раза.

Я сидел в восьмом ряду и не дышал.

Про то, что было в зале, надо сказать отдельно.

Зал перестал понимать, что это Мишка.

Это очень трудно объяснить, но я это видел собственными глазами: люди, которые тридцать секунд назад хмыкали, через минуту слушали так, как слушают чужого, приезжего, того, кого не знают.

Сомов рядом со мной сидел, положив руки на колени.

Прохоров смотрел в пол.

Дед Мещеряков в третьем ряду плакал, и плакал он совершенно открыто, не вытирая, и на него никто не оборачивался, потому что деду восемьдесят один год и он имеет право.

Мать в четвёртом ряду сидела прямо.

Я на неё посмотрел и увидел, что она смотрит не на сцену, а на меня, и я быстро отвернулся.

Кончили они вместе, чисто.

Секунды полторы было совсем тихо.

Потом клуб взорвался.

Хлопали стоя.

Я такого в нашем клубе не видел ни разу — ни до, ни, честно говоря, после: сто с лишним человек встали и хлопали, и хлопали долго, и новосёловские хлопали тоже, и инструктор из райкома в первом ряду встал одним из первых.

Мишка стоял на сцене красный.

Он стоял и не знал, что делать с руками, и потом сделал единственную вещь, которую мог сделать: поклонился в пояс, как кланяются в кино.

Зал заорал.

Дальше он ушёл за кулисы и вышел только через двадцать минут, и весь этот вечер потом ходил оглушённый, и на все вопросы отвечал невпопад.

Я к нему подошёл.

Подошёл я не сразу, а минут через сорок, когда всё уже кончилось и в фойе стоял общий гул.

— Мишк.

Он обернулся.

— Ты чего мне не говорил? — спросил я.

— Чего?

— Что ты поёшь.

Мишка посмотрел на меня.

— Так я и не пел. Меня Нинка заставила. Она в ноябре мне: «Загорулько, встаньте отдельно». Я говорю: я мимо. А она: не мимо, вы просто громко.

Он помолчал.

— Она мне два месяца твердила «тише», — сказал Мишка. — Я тише-то петь не умел. Я думал, я вообще не умею.

Открытый микрофон получился в конце.

Микрофон у нас в клубе был один, на стойке, и работал он через усилитель, который стоял за кулисами, и выключать его надо было тумблером.

Тумблер после последнего номера никто не выключил.

Зал в это время уже гудел, вставали, двигали стульями, и на сцене никого не было, и минуты две ничего не было слышно.

А потом из динамика пошло.

Пошло тихо, с помехами, но в зале как раз в этот момент стало потише, и первые ряды услышали, а потом зашикали, и услышали все.

Говорили за кулисами, у самого микрофона.

Говорили двое, и один голос был Веркин.

— … я тебе не поэтому.

— Вера Николаевна.

— Ты дослушай. Я тебе восемнадцатого не по злобе. Я тебе так сказала, потому что мне сорок лет в марте, и я тут восемь лет одна, и меня спрашивают за скатерть.

Пауза.

— Я знаю, — отозвался голос Нины.

— Ни хрена ты не знаешь. Ты молодая. Ты уедешь.

— Я не уеду.

— Уедешь. — Верка помолчала. — И правильно сделаешь.

Опять пауза.

— Ты завтра приходи. С двух. Ключ у сторожа возьмёшь, я скажу.

— Спасибо.

— Не за что. Только ты это… ты им скажи, что репетируем с моего разрешения. Мне так надо.

И на этом из динамика пошёл треск, потому что кто-то наконец дошёл до тумблера.

В зале стояла полная тишина.

Сто с лишним человек всё это выслушали, и все всё поняли, и это было гораздо хуже, чем если бы там прозвучала какая-нибудь гадость.

Потому что гадость забывается.

А тут сорокалетняя женщина, которую в селе двадцать лет знали как склочную завклубом, у которой всё по описи и которая никому ничего не даёт, — выговорила при ста человеках, что ей сорок лет в марте, что она восемь лет одна и что её спрашивают за скатерть.

И попросила сказать, что репетируют с её разрешения.

Мне так надо.

Первым нашёлся Пыжов.

Он вышел на сцену — я до сих пор считаю, что это было лучшее, что он сделал за весь тот год, — взял микрофон и объявил, что смотр окончен, что все молодцы и что автобусы отходят через двадцать минут.

И все зашумели и стали расходиться.

Верка вышла в фойе минут через десять.

Она вышла в пальто, с ключами, и пошла к выходу, ни на кого не глядя, и по фойе шло человек сорок.

И тут получилось то, чего я не ожидал.

Ей стали говорить спасибо.

Не за то, что она — за концерт. Бабы стали подходить и говорить: «Вер, хорошо-то как», «Вер, спасибо», «Вер, ты молодец, что клуб дала».

Штук пять человек подошло.

Ни один из них не обмолвился про то, что все слышали. Все говорили про концерт, про Мишку, про то, что новосёловские обзавидовались.

Верка стояла и кивала.

Потом Кузнецова — та самая, у которой гусь, — подошла и объявила громко, на всё фойе:

— Вер. Ты в среду заходи, у меня капуста квашеная удалась.

— Зайду.

И ушла.

Домой я шёл в двенадцатом часу.

Мороз был сильный, за двадцать, снег скрипел, и над селом стояло то морозное небо, при котором видно всё.

Я шёл и думал про Мишку.

Тринадцать лет он работает в этой мастерской. Я его знаю с детства — он старше меня на восемь лет, я его помню взрослым парнем, когда мне было десять. В той жизни я его знал ещё сорок лет.

Я знал про него всё.

Я знал, что он врёт про медведя, что он один живёт с матерью, что он в семьдесят четвёртом тонул, что он не женился и не женится, что он балабол и что за него всё делают другие.

И я не знал, что он поёт.

Не «поёт хорошо» — что он вообще поёт, что у него есть голос, который сегодня заставил сто двадцать человек встать.

И никто не знал.

Тринадцать лет он стоял в двух метрах от меня, и никто в этом селе, включая его самого, не знал, что он умеет.

Про Верку я думал дольше.

Верку Тюрину я в той жизни