Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

— Быстро, — обронил Прохоров.

Потом обсуждали, кто будет.

Обсуждали в курилке, всерьёз, часа полтора, и версий было три: Романов, Гришин и Черненко.

За Романова стоял Дудник.

Он объяснял это тем, что Романов молодой и что после двух стариков должны поставить молодого.

— Он с двадцать третьего года.

— Ну, шестьдесят.

— Так это ж молодой!

За Черненко никто особо не стоял, но все его называли.

Называли просто потому, что его имя чаще всех звучало по радио рядом с Андроповым, и в селе это работает как аргумент.

Я в этом разговоре не участвовал.

Я знал, кто будет, и знал, что он пробудет чуть больше года, и знал, кто будет после него.

И меня в тот день занимало совсем другое.

Меня занимало, изменится ли язык.

Это может показаться странным — человек в двадцать три года стоит в мастерской и думает про язык, — но я к февралю восемьдесят четвёртого думал про это довольно много, и вот почему.

За девять месяцев у меня набралось четыре слова.

Импортозамещение — с июня, ушло через Лобанова в протокол правления. Отрицательный рост — с июля, через Сычёву в сводку. Продовольственный суверенитет — с августа, в заявку на топливо, и лимит дали. Системный характер — с сентября, через Ганина в акт, и по этому акту сняли человека.

Плюс «ограниченная ресурсная база», которую придумал Тимофеев сам.

Все пять прижились.

Ни одно не выпало, ни одно не вызвало у кого-нибудь вопроса «а что это значит», и все пять я к февралю слышал уже не от себя.

И у меня была надежда.

Надежда была такая: язык, на котором говорит начальство, привязан к тому, кто наверху. Сменится генеральный — сменится тон, сменятся обороты, и вся эта штука, которую я тут наплодил, окажется вчерашней и отвалится сама.

Я в это, в общем, верил.

Она не отвалилась.

Она не отвалилась ни в феврале, ни в марте, ни при следующем, ни при том, который был после следующего.

Я это понял довольно быстро — недели за три.

Первым сигналом было то, что тринадцатого февраля Гаврилыч, составляя февральскую сводку по ремонту, сам, никого не спрашивая, написал «в условиях ограниченной ресурсной базы».

Он написал это в траурную неделю.

Он написал это, когда по радио шла траурная музыка и когда никто ещё не знал, кто будет, и когда вообще, казалось бы, все обороты должны быть подвешены до выяснения.

А он просто взял и написал.

Потому что это не было ничьим оборотом. Это была форма, в которую удобно укладывать то, чего иначе не уложишь, и форме этой было решительно всё равно, кто в Москве.

Так и думал, что переживёт.

Дальше пошла обыкновенная жизнь.

Тринадцатого были похороны, и по радио передавали, и в конторе собрали людей послушать, и человек сорок стояли в коридоре у репродуктора.

Стояли по-разному.

Бабы стояли серьёзно. Старики стояли серьёзно. Мужики помоложе стояли и думали про своё, и один раз Гнидин шёпотом спросил у Дудника, будет ли теперь по этому поводу отгул, и Дудник ему ответил, что нет.

Пятнадцатого назвали нового.

Черненко.

Село отнеслось к этому спокойно и с некоторым разочарованием, потому что ставили на молодого, и Дудник в курилке объявил, что это, значит, ещё не решили.

Он, между прочим, был совершенно прав.

Отчётное собрание назначили на девятнадцатое февраля.

Девятнадцатое — воскресенье.

Ровно год назад, двадцатого февраля восемьдесят третьего, тоже в воскресенье, я вышел на эту сцену и говорил двадцать две минуты, а потом Аркадий Павлович ударил меня по лицу при трёхстах человеках.

Год.

Я это, разумеется, помнил, и мать помнила, и всё село помнило, и вопрос был только в том, вспомнит ли кто-нибудь вслух.

Готовились как всегда.

Клуб вымыли, натопили, вынесли лишние стулья, повесили кумач. Пыжов проверил микрофон и не проверил тумблер, что после декабря было уже смешно.

Я в тот раз сидел не в зале.

Я в тот раз сидел в президиуме, потому что бригадир комплексной бригады сидит в президиуме, и это было первое, что случилось со мной за то собрание.

Из президиума зал выглядит иначе.

Это, между прочим, отдельное открытие, и я его сделал в первые пять минут.

Из зала президиум — это стол и восемь человек, и ты видишь их лица, и по этим лицам ничего не понять.

А из президиума ты видишь триста лиц.

И ты видишь всё: кто пришёл с кем, кто где сел, кто разговаривает, кто спит, кто смотрит на тебя, а кто на соседа.

Я увидел, где сидит мать.

Четвёртый ряд с краю, с Прохоровой и Клавдией. Тётя Нюра — шестой ряд, там же, где сидела на Октябрьские. Людка — с девчонками из сельпо, справа.

Мишка сидел с Санькой Кузнецовым.

Ганины — Нина и Веник — сидели в двенадцатом ряду, и Веник за всё собрание не проронил ни слова и ничего не записывал, чему я, честно говоря, удивился.

Верка стояла у двери.

Доклад делал Аркадий Павлович.

Делал он его час десять, по бумаге, и бумагу эту готовили Гаврилыч с Зиной три недели.

Я её читал накануне.

Читал я её потому, что бригадирам раздали накануне для замечаний, и я честно прочитал все двадцать четыре страницы, и на девятнадцатой нашёл своё.

«Работа по восстановлению машинно-тракторного парка велась в условиях ограниченной ресурсной базы, при этом коллективом первой комплексной бригады были изысканы внутренние резервы».

Внутренние резервы — это два комбайна, разобранных на запчасти.

Я это прочитал, посидел и ничего не написал в замечаниях.

А потом на двадцать второй странице нашёл второе.

«Отмечая отрицательный рост надоев в летний период, правление указывает на объективные факторы и на принятые меры по стабилизации».

И третье, на двадцать третьей.

«В целях обеспечения продовольственного суверенитета района коллектив колхоза принимает на себя повышенные обязательства».

Три моих слова в отчётном докладе.

Не в разговоре, не в заявке, не в акте — в главном документе года, который читается со сцены при трёхстах человеках и потом уходит в район, где ляжет в дело.

Я сидел в президиуме и слушал, как это читают вслух.

Читал председатель, ровно, с расстановкой, и на «отрицательном росте» даже слегка нажал, потому что фраза красивая.

И зал слушал.

Триста человек слушали это без малейшего движения — так же, как слушали всё остальное, — и никто не