Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Второй лист был копией того же заявления, отправленной в район.

Третий — ответ.

Ответ был отпечатан на машинке, на бланке районного комитета профсоюза, с исходящим номером и датой: девятнадцатое апреля семьдесят четвёртого.

Текст я приведу, потому что помню его наизусть.

«На Ваше заявление сообщаем, что комиссией в составе представителей райкома профсоюза и районного управления сельского хозяйства произведена проверка состояния охраны труда в ремонтной мастерской колхоза 'Заря».

Проверкой установлено, что грузоподъёмные средства находятся в удовлетворительном состоянии.

Нарушений, послуживших причиной несчастного случая 21.02.1973 г., не выявлено. Указанный несчастный случай расследован в установленном порядке, актом от 26.02.1973 г. установлена вина пострадавшего, выразившаяся в нарушении требований безопасности при производстве работ.

Оснований для принятия дополнительных мер не усматривается'.

Подпись. Печать.

Четвёртый лист был квитанцией об отправке заказного письма.

Пятнадцать копеек.

Я просидел в выгородке до половины девятого.

Печка прогорела, и стало холодно, и я это заметил, только когда стал застёгивать телогрейку.

Первое, что я подумал, было не про Семёныча.

Первое, что я подумал: «установлена вина пострадавшего».

Отцу было тридцать восемь лет. Он лежал под ЗИЛом, поднятым домкратом, который тёк полтора года и про который знали все, включая заведующего мастерской и главного инженера. И через пять дней комиссия установила его вину.

Я это, конечно, знал и раньше.

Я знал это с одиннадцати лет, потому что в селе такие вещи от детей не скрывают: мне это выложили пацаны во дворе, году в семьдесят четвёртом, в той формулировке, в какой это ходило по селу — «сам виноват, полез».

Мать со мной про это не говорила ни разу.

Ни в детстве, ни потом, ни в этой жизни: за одиннадцать лет она произнесла «отец» раз, наверное, тридцать, и все тридцать — в бытовом смысле, «отец бы посмотрел», «отец это сам делал».

А что было написано в акте, я в первый раз прочитал в двадцать три года, зимой восемьдесят четвёртого, в выгородке бригадира, при керосинке.

К Семёнычу я пошёл в субботу.

Он жил на нижнем краю, в маленькой избе, где он жил один с шестьдесят восьмого года, с тех пор как схоронил жену.

Дом у него был чистый и голый.

Стол, лавка, кровать, печь, полка с инструментом и часы-ходики, которые он сам починил лет двадцать назад и которые с тех пор ходили.

Он топил печь.

— Проходи, Пётр.

Я прошёл и сел.

Мы посидели минут пять молча, что у нас с ним было в порядке вещей.

Потом:

— Егор Семёныч. Мне Ганин папку принёс.

Он не спросил какую.

Он подкинул в печку два полена, закрыл дверцу и сел на лавку напротив.

— Я думал, её выкинули.

Дальше был разговор, который занял минут двенадцать и в котором он произнёс, наверное, слов сто.

Я спросил, почему через год.

— Не через год. Я в семьдесят третьем писал.

— Куда?

— Председателю. В марте.

— И что?

— Ничего. Он мне: не лезь.

Он помолчал.

— Я в семьдесят третьем написал, — продолжал он, — и мне Никитин говорит: Егор, ты чего добьёшься? Марфе от этого легче не станет, а мужикам хуже будет. И я подумал и не стал.

— А через год?

Семёныч посмотрел на печку.

— А через год Тимофеев тот же домкрат поставил.

Вот это и была вся история.

В феврале семьдесят четвёртого, через год, главный инженер Тимофеев, тот самый, который в октябре придумал «ограниченную ресурсную базу», распорядился отремонтировать домкрат номер два и поставить его обратно в работу.

Отремонтировали его как у нас ремонтируют: подтянули сальник.

И поставили.

И Семёныч, увидев его в мастерской, пошёл домой, сел и написал заявление, и написал он его сразу в двух экземплярах, и второй отправил в район заказным.

За пятнадцать копеек.

— И что было? — спросил я.

— Приезжали.

— И?

— Походили. — Семёныч пожал плечами. — Домкрат посмотрели. Он в тот день не тёк.

— Как не тёк?

— А так. Он тёк через раз. Он мог неделю не течь, а потом сесть.

Я сидел и молчал.

— А потом? — спросил я.

— А потом пришла бумага, и всё.

Про домкрат номер два я спросил отдельно.

— Он где сейчас?

— Списали в семьдесят шестом. Когда новые пришли. Три штуки пришло.

— Из-за вас?

Он посмотрел на меня.

— Нет. По разнарядке. Их всем прислали.

Выговорил он это очень твёрдо — так, будто ему было важно, чтобы я не подумал лишнего, и чтобы между его заявлением и тремя домкратами не образовалось никакой связи, которой не было.

— То есть без толку?

— Без толку.

— Тогда зачем писали?

Семёныч подумал.

Он подумал секунд десять, и я успел решить, что он не ответит, потому что он на такие вопросы обычно не отвечает.

— Чтоб лежало.

Я потом много раз к этому возвращался.

«Чтоб лежало».

Это, если разобраться, ровно то же самое, что мне в июне говорил Веник — «я записываю, чтобы было записано», — и то же самое, что он говорил в декабре про свою форму акта, которую утвердят через два года.

Только Семёныч выговорил это на девять лет раньше.

И выговорил, отсидев с этой бумагой десять лет в шкафу, где её никто ни разу не открыл, и зная совершенно точно, что она не сделала ничего.

Она и правда не сделала ничего.

Домкраты пришли по разнарядке, вина осталась на отце, и в акте от двадцать шестого февраля семьдесят третьего года до сих пор написано то, что там написано.

Единственное, что она сделала, — она была.

Она лежала в шкафу одиннадцать лет, и в январе восемьдесят четвёртого её вынул оттуда двадцатичетырёхлетний очкарик из Барнаула, который про Сергея Лыткина никогда не слышал, и принёс его сыну.

Про мать я спросил у Семёныча последним.

— Егор Семёныч. Мать знает?

— Про заявление?

— Про всё.

Он ответил не сразу.

— Марфа знает всё. Ей Никитин в семьдесят третьем сам объяснил.

— Что объяснил?

— Что вина пострадавшего. — Семёныч встал и стал возиться у печки. — Он ей по-хорошему объяснил. Он ей: Марфа, по акту так, а по пенсии я сделаю, чтоб как по производству.

— И сделал?

— Сделал.

Он не обернулся.

— Он мужик был не злой. Он просто председатель.

С матерью я говорил в воскресенье вечером.

Говорил я не про заявление.

Про