Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

По этой версии я был пострадавший.

Мужики на этой версии стояли твёрдо. Мужикам она была удобна, потому что при ней я оставался нормальным мужиком, которого кинула баба, и с таким всё понятно: похлопать по плечу и сказать «дело житейское».

Версия вторая была та, что он её бросил.

Эта держалась на двух переносах и на том, что я четвёртый день бригадир и вступаю в партию, а она продавщица.

По этой версии я был сволочь, который поднялся и решил, что ему теперь надо получше.

Эта версия была среди баб и была, надо сказать, самая злая.

Версия третья была смешная.

По ней у меня кто-то был.

Кто-то — в райцентре, потому что я туда езжу, и потому что в июле была лекторша, и полсела это помнит, и в селе память на такое устроена лучше, чем на всё остальное.

Эта версия была самая слабая, потому что не подкреплялась ничем.

И была четвёртая.

Четвёртую я услышал в фойе, во время перерыва, стоя у окна с грамотой в руке.

Говорили две бабы у стенда.

Я не разобрал начала, а конец услышал отчётливо: «…да он и не хотел никогда. Он же с самого сватовства как неживой ходил».

Вот эта была правильная.

Это была единственная из четырёх версий, которая попадала в точку, и выговорили её две бабы у стенда «Наши маяки», не имея в виду ничего особенного.

Я постоял у окна ещё минуты три.

Тётя Нюра выступила в фойе после собрания.

Выступила она не в том смысле, что произнесла речь. Она сделала вещь более серьёзную.

Она подошла ко мне при людях.

Народу в фойе было человек тридцать, и она прошла через это фойе, подошла ко мне и остановилась в двух шагах, и все тридцать это увидели.

— Здравствуй, Пётр.

— Здравствуйте, Анна Фёдоровна.

— С грамотой тебя.

— Спасибо.

Она постояла.

— Ты матери передай, — сказала тётя Нюра, — чтоб она за посуду не беспокоилась. Я всё вернула, что чужое. И столы Прохоровым отдала.

— Скажу.

— И ещё передай, — она говорила ровно и негромко, но так, чтобы слышали, — что я на неё зла не держу и держать не буду. Мы с ней сорок лет в одном селе.

— Скажу.

— Ну и хорошо.

И пошла к выходу.

Вот это надо оценить.

За тридцать секунд она сделала три вещи.

Она показала всем, что не считает происшедшее позором — иначе она бы ко мне не подошла и уж точно не заговорила бы первой при тридцати свидетелях.

Она сняла с моей матери всё, что могло на ту лечь: две женщины сорок лет в одном селе, и они не ссорились.

И она не обронила ни одного слова про причину.

Ни намёка, ни полуслова, ни интонации. Она не дала ни одной из четырёх версий ни малейшего подтверждения, и после этого разговора обсуждать при ней это стало нельзя, а при ком-то другом — можно, но уже не так интересно.

Я смотрел ей вслед.

Ей было под шестьдесят, она была ростом мне по грудь, и она за тридцать секунд разрулила то, чего я не смог бы разрулить за месяц.

Мать в тот день держалась прямо.

Она пришла на собрание в хорошем платке, сидела в третьем ряду, хлопала мне, когда меня называли, и потом в фойе разговаривала с бабами так же, как всегда.

Один раз я видел, как к ней подошла Сычёва.

Сычёва — женщина громкая и прямая, и она подошла и что-то ей выговорила, и я на всякий случай двинулся в ту сторону, потому что от Сычёвой можно ждать чего угодно.

Мать ответила ей коротко.

Что она ответила, я не слышал, но Сычёва после этого кивнула и отошла, и больше к матери в тот день никто не подходил.

Вечером мать мне это пересказала сама.

— Сычёва спросила: правда ли, что ты отказался.

— И что ты?

— Я ей: у них своё дело, я в него не лезу.

Она помолчала.

— Она мне: «Марфа, ты дура, что не лезешь». А я ей: «Может, и дура».

Вечером в клубе были танцы.

Я пошёл, потому что не пойти было хуже.

Мне это объяснила Людка ещё в субботу, и она была права: не пойти означало бы спрятаться, а спрятавшегося у нас обсуждают вдвое дольше.

Клуб был полный.

Радиола, лампочки, дым в фойе, и Верка у двери следит, чтоб не курили в зале.

Людка была там.

Она стояла с девчонками у окна, в том же цветном платье, в котором была в июле, и она смеялась чему-то, и смеялась не напоказ.

Мы поздоровались.

Мы поздоровались через полкомнаты, кивком, и это увидело человек двадцать, и это, я думаю, было самое полезное, что мы оба сделали за весь тот вечер.

Танцевал я два раза.

Оба раза с кем попало и оба раза плохо, и в одиннадцать вышел в фойе, потому что в зале было жарко, а от папирос уже мутило.

В фойе на скамейке сидела Зина.

Она сидела одна, в пальто, с сумкой на коленях, и, судя по всему, собиралась уходить.

Я сел на ту же скамейку.

Сел я не рядом, а через полметра, и не потому, что нам было о чём говорить, а потому, что скамейка в фойе была одна и других мест не было.

Мы просидели минуты четыре.

Из зала била музыка, мимо ходили, кто-то в углу громко доказывал, что в Новосёлове клуб хуже.

Зина ничего не спрашивала.

Она не спросила ни про Людку, ни про свадьбу, ни про то, как я. Она вообще не повернула головы, и я даже не уверен, что она заметила, как я сел.

Потом она встала.

Встала, застегнула верхнюю пуговицу, взяла сумку и остановилась.

— Лыткин.

— Да?

— У вас по бригаде за октябрь сводка хорошая. — Второй результат по хозяйству. Я вам её в среду занесу.

— Спасибо.

— И вот что.

Она смотрела на меня сверху.

— По той квартальной, за третий квартал, — продолжала она, — которая по вводу жилья. Помните?

— Помню.

— Я её в феврале буду сводить с годовой.

Я сидел и смотрел на неё.

— И что?

— Ничего. Я вам говорю, чтоб вы знали.

Она поправила сумку.

— С праздником.

И пошла к выходу.

Я