Его версия дома - Хантер Грейвс

и в голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человеческую усталость, а не оперативную холодность. — Коул Мерсер — друг семьи Арденов. Её отец — генерал Джон Арден — попросил его поздравить дочь с победой и, возможно, обсудить некоторые семейные вопросы. Это не моё дело. И не твоё. И твои фантазии о том, кто кому нравится… — я сделал небольшую, выразительную паузу, — оставь для своих подруг. Мне они неинтересны.

— Твоя проблема, Джессика, не в том, что тебя никто не замечает. А в том, что ты слишком много внимания уделяешь тому, что тебя не касается. И слишком мало — тому, что разрушает тебя изнутри. Алкоголь, наркотики, навязчивые идеи о людях, которых ты едва знаешь… — я нарочно сделал голос мягче, вернувшись в роль психолога. Сумеречная зона между правдой и прикрытием. — Это крик о помощи. Просто адресованный не туда.

Я посмотрел на неё краем глаза. Она сидела, сгорбившись, уставившись в свои колени. Слова, кажется, наконец дошли. Не те, что о Specter Corps, а эти — обидные, снисходительные, ставящие её на место.

Именно так и нужно было. Увести её мысль от настоящей опасности. Заставить усомниться в своих «знаниях». И посеять в ней ту самую жгучую, унизительную мысль: «Он видит во мне просто проблемную студентку. Больше ничего».

Миссия почти выполнена. Осталось высадить её и убедиться, что эта ночь закончится для неё тихим, одиноким похмельем, а не новыми опасными открытиями.

— Где твой дом? — спросил я, сбавив скорость. Мы ехали по темным, пустынным улицам спального района.

Но маленькая лиса отвернулась к окну, поджав ноги к груди, уткнувшись в них лбом. Движение было резким, и пятно от её грязной подошвы осталось на моём сиденье. От неё по-прежнему пахло дымом и горем. А её юбка, теперь бесстыдно задралась, обнажая бледную кожу бедра и край тёмного кружева. Я резко перевёл взгляд на дорогу, но картинка уже впечаталась в сетчатку.

На секунду, чисто рефлекторно, мелькнула мысль: кто-то другой мог видеть это сейчас. На вечеринке. Какой-нибудь Дэниел или его приятели. И эта мысль вызвала необъяснимый, острый укол чего-то, что было похоже на ярость, но тоньше, глубже.

Нет. Не те мысли.

Это были мысли не оперативника, даже не врача.

— Джессика, — повторил я её имя, и оно прозвучало уже без прежней стальной остроты. Словно усталость наконец пробила все слои защиты. — Мне нужен адрес. Ты не можешь остаться в машине до утра, а я не намерен гадать.

Она не ответила. Только её плечи слегка вздрогнули — от холода или от подавленных рыданий. Силуэт в полумраке салона: сгорбленная спина, растрёпанные рыжие волосы, спадающие на колени, эта поза полного отчаяния… Это вызывало дежавю. Не конкретное воспоминание, а ощущение.

Это было опасно. Это касалось той самой струны, которую я годами держал в онемении. Ту, что вибрировала от чужих слёз. Я выдохнул, с силой протёр лицо ладонью, словно стирая и этот образ, и навязчивое чувство узнавания. Не сейчас. Не с ней. Машина медленно катила по пустой улице. Остановиться было нельзя — просто так, посреди ночи. Нужно было решение.

— Хорошо, — сказал я, и голос мой снова стал практичным, лишенным эмоций. — Поскольку ты отказываешься сотрудничать, у нас два варианта. Первый — я везу тебя домой. Второй — на промывание желудка. Выбирай. Быстро.

Она резко подняла голову, и её глаза, и так расширенные от травки, наполнились чистой, животной паникой.

— Ни туда ни туда! Мистер Ричардсон, умоляю! — её голос сорвался на визгливый шёпот. Она вытянулась на сиденье, схватившись пальцами за его край, будто я уже поворачивал руль в сторону больницы. — Только не к маме и не в больницу! Она… она всё поймёт! Она выгонит меня! Или… или там полиция, протокол…

Я не ответил, просто смотрел на неё, давая панике улечься, превратиться в леденящую дрожь. Она съёжилась обратно, обхватив себя руками.

— Тогда скажи, куда, — произнёс я тихо, почти беззвучно. — У тебя есть тридцать секунд, чтобы назвать безопасное место, где тебя не найдут, не будут задавать вопросов и где ты сможешь протрезветь без последствий. Если через тридцать секунд я не услышу вменяемого ответа, мы едем в приёмный покой.

Она задышала часто-часто, её мозг лихорадочно работал сквозь алкогольный и наркотический туман.

— У… у Мии… но там все спят… — пробормотала она.

— Нет. Ты только что оттуда сбежала. Следующее.

— Можно… можно просто погулять? Я протрезвею на воздухе…

— Ты в короткой юбке, пьяная и накуренная, в четыре утра. Следующее. Двадцать секунд.

Она закусила губу, и в её глазах мелькнула настоящая беспомощность. И тогда она выдохнула то, чего, я уверен, сама не ожидала сказать:

— У вас… — прошептала она, не глядя на меня. — Можно… к вам?

Если ты есть бог. Помоги мне.

— Нет, — вырвалось у меня, резко и окончательно.

Одно слово, отрубающее любые намёки, любые возможности. Вести её к себе? После сегодняшней ночи? После Specter Corps, выпаленного в лицо? Это было бы не просто нарушением протокола. Это было бы самоубийством.

И за это слово я был немедленно наказан. Не криком. Девичьими слезами. Тихими, беззвучными, которые текли по её грязным щекам и капали на моё сиденье. Она даже не рыдала. Она просто плакала, сгорбившись, как будто это единственное, что ей оставалось. Мои навыки эмпата, выточенные годами в кабинетах и полевых госпиталях, явно сдохли. Засохли и отвалились где-то между Коулом и её пьяным признанием. Я пытался вести диалог с накуренной, истеричной девчонкой.

— Вы не понимаете меня! Только осуждаете! — её голос был полон той хриплой, беспомощной обиды, против которой любая логика бессильна. — А на мне ведь такая ответственность! Я староста в своей группе, отличница, капитан… У меня тоже бывают тяжёлые дни! Мать снюхалась с каким-то ещё одним военным, теперь строит меня, мотается к нему в часть! А если… если в универе узнают, что я…

Она не договорила, задохнувшись от новых слёз. Шмыгала носом, вытирая лицо рукавом куртки, оставляя на ткани тёмные разводы от туши. В её монологе не было больше ни наше ЧВК, ни намёков на расследование.

Была голая, подростковая драма: давление ожиданий, предательство дома, страх падения с того пьедестала, на который её возвели. И самое ужасное — я понял, что это правда. Не вся, конечно. Но та часть, что заставила её напиться и искать спасения у первого попавшегося взрослого, который показался ей… сильным. Или опасным. Или и тем, и другим.

Внутри боролись два человека. Оперативник видел в её слезах слабость, уязвимость, которую можно