Его версия дома - Хантер Грейвс

Я стоял, опираясь ладонями о холодный металл раковины, и смотрел в тёмное отверстие стока. Внутри всё дрожало от напряжения. От ярости. На неё. На себя. На Коула, который превратил меня в это — в существо, которое видит в испуганной девчонке объект для утоления своей гнили.

«Хищник 0–2», — ехидно прошипел внутренний голос. — «Поздравляю. Ты стал его точной копией».

Нет. Нет, я не стал.

Потому что я вышел. Я стою здесь, а не в той комнате. Не вдалбливаю её в кровать, не оставляю метки зубами на её бледной коже, не выбиваю из неё стоны — не те, что от боли, а те, что от вымученной, изнасилованной страсти, которой в её пьяных глазах нет и быть не может. Я не стал тем, кем меня учил быть Коул: брать то, что хочешь, потому что можешь.

Я держусь. На краю. Но держусь.

Цепь зверя внутри натянута до звона, но не порвана.

Из комнаты донеслись звуки — не плач, а невнятное бормотание, шорох ткани о ткань. Потом — тишина. Глубокая, тяжёлая. Она, кажется, наконец провалилась в сон. Без сновидений, надеюсь. Без кошмаров, где фигурирую я.

И тут я услышал это. Еле слышимый стон за дверью.

Не бормотание. Не вздох. Именно стон. Низкий, сдавленный, вырвавшийся, казалось, помимо воли. За ним последовал шорох — будто тело перевернулось на кровати, заскрипели пружины.

Всё во мне натянулось, как струна. Это провокация. Осознанная или нет — неважно. Её пьяный, химически отравленный мозг мог выдать что угодно. Сон. Кошмар. Или… или её демоны, те самые, о которых она кричала в машине, вылезли наружу. Или это был призыв. Испытание.

Не ходи. Не поддавайся.

Я замер, прислушиваясь. Снова шорох простыней, чуть более громкий. Не просто движение во сне — будто она ворочается, пытаясь сбросить с себя что-то невидимое. Потом приглушённый, захлёбывающийся звук — полустон, полувсхлип. В нём слышалась не эротика, а чистая, нефильтрованная мука.

Мои ноги сами понесли меня к двери, прежде чем разум успел наложить вето. Я остановился в дверном проёме.

Она лежала на боку, отвернувшись ко стене, но одеяло было сброшено на пол. Вся она была скрючена, как эмбрион, одна рука зажата между колен, другая — вцепилась в собственную рыжую гриву. Её плечи мелко, часто вздрагивали. Стоны были не для привлечения внимания. Они вырывались наружу с каждым судорожным вздохом, глухие и горловые. Ей снился кошмар. Жуткий, всепоглощающий.

Это была агония.

Она что-то пробормотала сквозь стиснутые зубы. Неразборчиво. Но я уловил обрывок: «…не трогай…»

Внутри что-то ёкнуло. Знакомо. Слишком знакомо.

Я осторожно, почти бесшумно, перешагнул порог. Её лицо, прижатое к подушке, было искажено гримасой страдания. На виске и на шее выступила испарина. Дыхание — поверхностное, рваное.

«Джессика, — сказал я твёрдо, но не громко, используя тот самый голос, которым выводят людей из панических атак. — Это сон. Ты в безопасности. Дыши.»

Она дёрнулась всем телом, как от удара током, но глаза не открылись. Её тело била дрожь, сотрясающая, судорожная. Стоны перетекали в истеричный всхлип, превращаясь в сдавленные, вырывающиеся сквозь спазм слова:

— …н-нет… Марк, нет… прости… не надо…

Потом — оглушительный, леденящий душу крик. Не крик ужаса. Крик боли. Унижения. Настоящей, физической боли. И он не прекращался, переходя в захлёбывающееся, беззвучное рыдание, пока у неё хватало воздуха. А глаза были плотно зажмурены. Она не просыпалась. Она была там, в кошмаре, и её там насиловали.

Профессиональная пустота треснула. Что-то внутри, что-то старое и гнилое, рванулось наверх.

— Блядь!

Мой голос прозвучал не как команда, а как всплеск той самой, животной ярости, что клокотала во мне всю ночь. Но направлена она была не на неё. На того, кто в её сне. На этого «Марка».

Её всё ещё трясло, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Слова, логика, приказы — всё это было бесполезно. Её тело помнило то, что разум пытался забыть. И оно кричало.

Я не думал. Не взвешивал риски. Просто сел на край кровати и притянул её к себе. Не грубо, но твёрдо. Мои руки обхватили её сгорбленные плечи, прижали её спину к моей груди. В моих действиях не было привычного холода. Это был инстинкт, древний и простой: заткнуть собой ту дыру, из которой дует ужас. Желание мужчины защитить свою женщину от монстра. Свою. Особенно от этого имени.

Она сначала обмякла от неожиданности, потом попыталась вырваться — слабо, беспомощно.

— Нет… отстань…

— Тише, — прошептал я ей в волосы. — Всё, лисичка. Всё кончилось. Я здесь.

Она замерла. Её дыхание, прерывистое и частое, уткнулось в мою футболку. Дрожь не прекращалась, но стала глубже, отчаяннее. Она не плакала. Она просто тряслась, и каждый её вздох был похож на стон.

— Пока я здесь, тебя никто не тронет, — сказал я, и слова вышли хриплыми, какими-то непривычно грубыми и в то же время… мягкими. Я гладил её по спине большими, неумелыми кругами, как когда-то, может быть, гладил испуганную собаку. — Слышишь? Никто. Ни этот ублюдок, ни кто-либо другой.

Она не ответила. Пальцы вцепились в ткань моей футболки, цепко, будто боясь, что я исчезну. Её лицо уткнулось мне в шею. Дыхание было горячим и влажным.

И в этот момент я понял, что совершил еще одну ошибку. Хуже, чем все предыдущие. Потому что это не было нейтральным утешением. Это была претензия. Заявка на территорию. «Моя женщина». «Пока я здесь».

Я прижал к себе не студентку, не пациентку, не угрозу. Я прижал к себе ту, кого уже начал считать своей. Зверь внутри не рычал. Он мурлыкал от удовлетворения, облизывая клыки. Он получил то, что хотел — доступ, близость, контроль под маской защиты.

И хуже всего было то, что это сработало. Дрожь потихоньку стихала. Дыхание выравнивалось. Она таяла в моих руках, превращаясь из клубка ужаса в нечто безвольное, податливое, искавшее тепла и безопасности. В моих руках.

Я сидел, обнимая её, и чувствовал, как граница, которую я пытался держать всю ночь, не просто рухнула. Она растворилась без следа. И я не знал, как её восстановить. Не знал, хочу ли я этого теперь.

Пока маленькая лиса засыпала в моих объятиях, её дыхание становясь глубоким и ровным, а тело наконец-то обмякшим и тяжёлым, меня засосал водоворот мыслей.

Она не вспомнит этого. Утро сотрёт эти минуты, оставив лишь смутное