Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Поговорили и разошлись, пока до завтра, до утра. Если он поедет работать с обеда. Мне, если откровенно, то очень даже нравилось, что он работает, разъезжает на коне, а после работы, глядишь, то яблоки оставит на столе, то виноград, да какой! Крупный, красивый, спелый, сладкий!..

Через несколько дней мы компанией, кому надо было попадать на вокзал, к поездам: кому в Пермь, кому в Вышний Болонок, мне вот в Ленинград!.. Кто с чемоданчиком, кто с сумкой, кто с вещмешком. «Голосуем», останавливаем идущие в сторону Жмеринки машины, а они чаще все мимо, мимо…

Наконец остановилась проходившая порожняя машина, девчата начали грузиться: закидывать свои пожитки и карабкаться то на колеса, то на ступеньку кабины, чтоб перекинуть ногу в кузов, а дальше уж все легко… Вдруг смех девчоночий прервался и многие почти в голос, закричали: «Маша! Маша! Виктор идет!» А кто-то уж и выкрикивать начал, мол, с законным браком! Совет да любовь. Мы, мол, за вас рады… Постучали в кабину, чтоб шофер маленько подождал — дело важное должно решиться. А Витя уже подошел, какой-то необычный, неулыбчивый, отозвал меня в сторону, помялся, покатал носком сапога камешек и говорит:

— Ты знаешь, нас ведь демобилизуют… Я поехал утром на работу, и вдруг конь ногу подвернул, да сильно так, едва култыхает… Я его определил на место и к начальнику: что так-то и так-то. Он выслушал, маленько подумал и сказал, мол, ну и ладно. Коня вылечат. А вас не сегодня-завтра демобилизовать будут — и Указ, списки уже пришли. Так что радуйся, солдат — что ни случается, все к лучшему. Иди, отдыхай. Завтра с утра за документами… А я растерялся так, не сразу ведь и поверил. Потом спохватился, забеспокоился: «Уехала ведь! Точно уехала!.. Теперь — ни адреса, ничего, и где Болотская в Ленинграде живет — откуда мне знать? И как теперь быть?.. — Еще попинал камешек, чуть отвернувшись, как бы прищурился на солнце и сказал: — Мне теперь уж трудно представить жизнь без тебя!..»

У девчонок ушки на макушке — все расслышали и все сами тут же и решили:

— Маша! Виктор! Счастливо вам! Молодцы! С законным браком!.. — И мой чемодан уж из кузова перекочевал обратно на землю, «прислонился» к телеграфному столбу.

И пошли мы, молодые, маленько растерянные, а в душе-то, не знаю, как у Вити, а у меня такое чувство волнительной радости все заполнило, что и поверить трудно, и передать невозможно!.. Машина с девчатами ушла — укатила в Жмеринку. Мы только перешли дорогу, чтоб к Федотовне, к моей хозяйке идти, оставить чемоданишко и начинать обдумывать — с чего все начинать? Витя-то завтра документы получит, а я? Недолго думая направилась к командиру нашей части. Витя остался ждать на улице, а я с ходу:

— Товарищ подполковник! Разрешите подать рапорт. Жених мой, из соседней части, с сортировочного пункта демобилизуется, мне тоже нужно… Без подписанного вами рапорта нас не распишут, не зарегистрируют наш законный брак и, значит, меня не демобилизуют.

— Ну, вы даете! То одно, то другое… Но, вообще-то, я очень за вас рад. Садитесь, товарищ старший сержант. Пишите рапорт.

А Вите командир части сказал, мол, сегодня-то ты в наряде отдежурь, а завтра все оформим…

И отправился мой Витя в ночное дежурство — в наряд. Я уговорила надеть чью-нибудь гимнастерку — только на дежурство, а я пуговицы начищу, подворотничок новый пришью…

Утром мы, как именинники, я во всяком случае, как именинница, только очень смущенная, направились в ЗАГС — за Прошлюбом — за Свидетельством о браке. ЗАГС располагался в центре села в двухэтажном деревянном доме: внизу в нем располагалась столовая, на втором этаже одну половину занимала контора, именуемая ЗАГСом, а во второй половине действовала — поколачивала, покуривала — сапожная мастерская. Наши как раз направились в столовую, завидев нас, окружили: «Вы это куда?» Я чувствую, как краснею, однако отвечаю, даже не отвечаю, а киваю на сапожную мастерскую, зачем — кто бы мне тогда объяснил! А Витя уверенно указал на контору ЗАГСа. Мы поднимаемся по скрипучей деревянной лестнице наверх, все наши — за нами как свидетели. Заведующая ЗАГСом взмолилась: пол проломите! Куда вас столько набралось?!.

Нам довольно быстро выписали Прошлюб, мы расписались в журнале, затем нам поставили отметки или выписки о регистрации брака, закрепили печатью — Вите сделали запись в красноармейской книжке, мне — в личном удостоверении: «Вступила в законный брак с Астафьевым Виктором Петровичем 26 октября 1945 года». Перед тем как заполнить графу «Прозвище писля шлюбу» (фамилия после заключения брака), я чуть помедлила, переждала мгновенное напряжение-ожидание: что скажет Витя, отныне мой муж. И он сказал: «У нее своя фамилия есть!» И тогда я подтвердила: «Да, есть. Я — Корякина Мария Семеновна». Получили мы документы. Пока заведующая ЗАГСом сверяла правильность записи в журнале с записью в Прошлюбе, Витя мой вышел, мол, покурить невтерпеж, я подождала, когда мне отдадут ту бумагу, вернее, бумажку в половину тетрадного листа величиной, так много значащую в будущей жизни людей, каждого нормального человека, свидетельствующую о том, что появилась новая молодая семья — и совет ей да любовь, чтоб и детей прибавилось и, вообще, жилось бы на земле веселее.

Насчет рождения детей и чтоб веселее жилось на земле я продолжу чуть позже. А пока… Положила я тот Прошлюб в свое удостоверение, Витя отбросил окурок, переглянулись и пошли к Федотовне, ненадолго завернули к казарме — Витя пригласил двух своих солдатиков, может, и не самых близких друзей, скорей всего — кто оказался, тех и позвал-пригласил, мол, надо это дело отметить! Вот она, Маша, теперь моя жена, законная, Прошлюб выдали — все честь по чести. Солдатики раздобыли бутылку самогона, Федотовна достала из закутка, из бочки несколько соленых огурцов, две чесноковины, с репу величиной, шмат сала, оглядела застолье весело, затем присела, и ей тоже налили в стопку.

Ребята нас поздравляли, говорили, что маленько завидуют, что вы теперь вместе, скоро домой… Нам пока ждать-пождать… Тут и Федотовна согласно звонким голосом подтвердила:

— И почекайте! И почекайте! Может, которые и на наших дивчинах оженятся…

Снова выпили. Бутылка опустела быстро. Ребята засобирались к себе, а мы с Витей еще посидели, погадали, что да как будет… Он ласковый, повеселевший сделался — может,