Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

от водки, может, от такого события, в жизни происшедшего, шутил, что вчера еще был холостой, не женатый, а нынче — вот!.. Муж! Молодца сковали золотым кольцом… — я с грустной улыбкой развела ладони, что пока не сковали, как уж потом будет? — дала понять. Витя обнял меня легонько рукой за плечи, накоротке притиснул к себе и тут же спохватился:

— Да ведь мне же в наряд! Во женитьба-то до чего доводит — и про свои военные обязанности забыл! — Поднялся, одернул гимнастерку и вышел из хаты. Но скоро вернулся. — Да это ведь вчера мне надо было в наряд-то! А теперь я — вольный казак! — хмыкнул: — Федот да не тот! И не казак я вольный, а муж законный!

Посидели маленько перед окнами и пошли прогуляться по селу. Прощально как бы. Завтра утром мы поедем в Винницу, в управление, где нас окончательно демобилизуют, выдадут литерные билеты до Москвы на поезд — дальше не положено, дальше на свои собственные, которые вам сейчас отсчитают. В столовой выдадут на неделю сухой паек — и скатертью дорога!..

В Виннице все оформили довольно быстро: Вите сразу выдали все, что полагается, со мной чего-то потянули маленько, майор, сидевший на подоконнике даже пошутил, мол, отпустить-то отпустим, только после праздников — приближались ноябрьские праздники — нарисуешь стенгазету, плакаты «Добро пожаловать» над входом в клуб…

Я никак не отозвалась, майор тоже замолчал, а я пережидала, чтоб поскорее все оформили, а то… с первого дня заставляю своего мужа то ждать, то еще маленько подождать… А он всегда был, пока дружили-гуляли, весел и ласков, а тут… Может, уже все напрасно? Может, подойти к нему, улыбнуться, пусть и через силу да и сказать: «Вот и все, дорогой мой солдат, милый и молодой муж, о каком я даже и не мечтала! Пошутили и хватит. Вроде у нас чего-то не так все идет… или у всех так бывает?»

Не сказала. В Станиславчик вернулись довольно быстро. Витя успел где-то черешни раздобыть, вроде даже вишни, а не черешни — осень же! Пока ехали в кузове попутной машины, он то и дело подсовывал мне свою полевую сумку, чтоб угощалась ягодами. Шофер остановил машину у того же столба, от которого отошла несколько дней назад машина в Жмеринку и увезла несколько наших девчат на станцию. Вышли. Постояли. Поразмышляли всяк про себя, всяк о своем. Витя спросил, все ли у меня собрано?

— Конечно! У меня и всего-то ничего: бельишко, вещички самые необходимые, документы и деньги — по карманам гимнастерки, шапку на голову, шинель на себя…

— Вот и хорошо! Тогда ты ступай с хозяйкой попрощайся, забери свои пожитки и возвращайся сюда. Я тоже со своими попрощаюсь, может, кто и проводит? Сегодня бы и отчалили — чего нам зазря терять время золотое?..

Поезда проходящие останавливались редко, чаще только тормозили, а которые и останавливались, то двери вагонов не открывали, разве что высадить кого… Прибыл поезд не помню откуда, но идущий до Киева. Витины друзья-товарищи смекалистыми оказались: один подтянулся на поручнях к туалетному окну, изловчился, пнул по стеклу, оно дзинькнуло, и тут солдатик протянул руку за чемоданом, чтоб побольше дыру в стекле сделать, ткнул его в туалете, затем меня подхватили, и он, Толя кажется, оказавшийся уже в туалете, подхватил меня, затем вещмешок, быстро открыл вагонную дверь — Витя прыгнул, парень махом, минуя вагонные ступеньки, оказался уже на платформе возле вагона. Они прокричали, мол закройтесь, отсидитесь, а дальше утрясется, и устроитесь получше.

Когда поезд тронулся и рывками начал набирать скорость, я, протирая глаза, плохо различающие ребят из-за слез, махала им. Ребята долго бежали за поездом, махали руками, кричали что-то прощальное. Я привстала на цыпочки и ухватилась за ручку, предназначенную для другой надобности. Витя от окна не отходил. Я не помнила ни о себе, ни о том, чтоб не порезаться об осколки стекла, затем подложила под мешок совок и веник, села в углу у двери, для Вити оставила свой чемодан, положив его на очко вместо крышки… Очко то почти проваливалось, до того было уже разрушено, того и гляди, вовсе провалится, и пиши пропало, но чемодан мой, хоть и невелик, но удержится над полом, не должен провалиться вослед за туалетным расхлябанным сиденьем.

Я иногда приподнималась, вставала на цыпочки и глядела, тоже прощально, на все мелькающее за окном, на беленькие хатки в редкой уже зелени палисадников; иные хаты были без крыш, без окон, их было жалко, как живых; редко где встречались местные жители, ни живности, ни гусиного, ни куриного пера — все какое-то мятое, обреченное, безжалостно покинутое… может до поры, до лучшего времени, может навсегда… Слезы начинали бежать уж ручейками по моему лицу, я отходила от проема окна, в которое из-за выбитого стекла порывисто, иногда с посвистом дул ветер. Я не унимала слез, пусть бегут — не жалко, боялась, что начну хлюпать носом… И чувства, смешанные, разные, без веселости и надежд, так распирали мое сердце, что и сердцу, и ребрам, и голове — всему уже делалось нестерпимо больно. И совсем уж не ко времени поплыли в памяти и перед глазами времена совсем еще недавние: часть вспоминалась, девчата, работа, которую часто делали на пределе усталости… Мостик через речку, на котором мы с Витей один раз долго стояли и он так славно, так душевно пел, разве что как когда-то пел мой брат Анатолий, но он пел под гитару, белозубо улыбаясь, чуть кокетничая. А Витя пел совсем по-другому, пел по-особенному! И когда начинал рассказывать, как здорово, многоголосо и красиво поют в его родной деревне, мне верилось и не верилось: лучше петь уж вроде и невозможно… Тут же опять припомнился тот молоденький солдатик-«самострел». Он тоже пел, и пел совершенно по-другому, и я, пока буду жива, никогда не забуду ни его песни, ни его самого, ни того, как на него кричали и топали и все грозились отправить его в штрафную. Как и меня совсем не так давно… Опять подумалось о Станиславчике. Там я впервые и досыта наелась фруктов, которых даже во дворе у Федотовны было дополна, особенно слив, крупных, сизо-зеленых, сладких-пресладких, как мед! Как мы с Федотовной подпирали кольями тяжелые от плодов ветви, чтоб не надломились и в будущем были так же родливы… Не раз, но глубоко, про себя, буду думать о том, что, пожалуй, лучше бы остаться на житье здесь, в Станиславчике или где поблизости,