Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

раз назвал себя чемпионом по откровенности в НСЗ и торжественно заявил — все в той же речи, — что пациенты «хотят быть уверены в том, что в нашей демократической стране ничей голос не будет заглушен могущественным государством или могущественной бюрократией, даже если речь идет о нашей любимой НСЗ» [84].

Но если и можно кратко описать все происходившее с младшими врачами на протяжении года с начала открытого конфликта, то лучше фразы, чем «их голос был заглушен правительством», не подобрать. А когда озабоченность и беспокойство персонала игнорируются слишком долго и упорно, он в конечном счете сдается и перестает противиться происходящему, о чем пациенты, лечившиеся в больнице Мид-Стафф, и их родные узнали на собственном горьком опыте. Молчание вовсе не означает, что ситуация исправилась, — просто люди отчаялись что-либо предпринимать.

Однако ситуация вовсе не обязательно должна складываться именно так. У каждого есть выбор: сдаваться или продолжать борьбу. Как подметила американская писательница и активистка Ребекка Солнит:

«Нашим противникам хотелось бы, чтобы мы думали, будто все безнадежно, будто нам ничто не под силу, будто нет смысла что-либо предпринимать, будто победа невозможна. Надежда — это дар, от которого не нужно отказываться, это сила, которую не нужно списывать со счетов. И хотя надежда может быть актом неповиновения, одно лишь неповиновение не является достаточной причиной для того, чтобы надеяться. К счастью, для этого есть куда более веские причины» [86].

И пожалуй, самая веская причина для надежды заключается вот в чем: хотя Ханту и удалось одержать желанную «победу» над младшими врачами, он, сам того не ведая, помог нам отыскать и голос, и достаточно уверенности, чтобы его использовать. Есть некая приятная ирония в том, что вопреки всем попыткам выставить младших врачей «воинственными» активистами, одураченными БМА, ни один другой человек так не способствовал обретению нами уверенности, решительности и готовности открыто выступать против правительства, как Джереми Хант.

Прежде покорные и никогда не высовывавшие головы, врачи моего поколения научились говорить, причем так, чтобы быть услышанными.

Кто, как не он, смог сплотить между собой разрозненную толпу младших врачей, которые внезапно отыскали общую цель и вновь обретенный вкус к разрушительной откровенности? В конце концов, каждый день на работе мы защищаем интересы пациентов — и сейчас мы просто начали делать то же самое на политической арене, так как больше не могли мириться с лицемерной позицией правительства, которое отказывалось признавать бесспорные факты упадка НСЗ.

Прежде покорные и никогда не высовывавшие головы, врачи моего поколения научились говорить, причем так, чтобы быть услышанными. И останавливаться на достигнутом мы не собираемся. Нравится это правительству или нет, мы продолжим поддерживать политику откровенности, чтобы народ знал, каково истинное положение дел, — если не от Министерства здравоохранения и влиятельных лиц в медицинских кругах, то от рядовых работников НСЗ.

* * *

— Рэйч! Представляете? Представляете, что случилось с Салли? Настоящее чудо!

На часах было восемь утра. Я пришла пораньше на дежурство в онкологическом центре, рассчитывая спокойно выпить чашечку двойного латте, пока буду готовиться к обходу палат. Обычно медсестры не имели привычки приставать, стоило мне переступить порог здания, но и Салли Морли была далеко не самой обычной пациенткой.

— Что? Что случилось? — тут же забеспокоилась я. — С Салли все в порядке?

— В порядке? — рассмеялась медсестра. — Говорю же вам, это чудо. Идите и сами посмотрите.

Двумя месяцами ранее, когда я только начала работать в онкологическом центре, случай Салли стал одной из немногих счастливых историй в нашем отделении. У этой жизнерадостной женщины шестидесяти с небольшим лет, прежде работавшей сиделкой в доме престарелых, диагностировали особенно агрессивную форму лейкемии, с которой стандартная химиотерапия справиться не смогла. Последней надеждой оставалась пересадка костного мозга — длительная процедура, подразумевающая применение широкого арсенала ужасно токсичных препаратов. Пересадка прошла на удивление хорошо. Пациентка стойко перенесла побочные эффекты химиотерапии, не утратив чувства юмора, а донорский костный мозг прекрасно прижился в организме. Лабораторные показатели крови нормализовались — от лейкемии не осталось и следа. Салли наконец была готова покинуть больницу и вернуться домой — к нормальной жизни вдвоем с любящим мужем.

На протяжении всего ее полуторамесячного пребывания в онкологическом центре Рон почти не отходил от постели жены. Когда из-за препаратов кожа Салли стала невыносимо сухой и начался сильнейший зуд, Рон заботливо наносил ей на руки и ноги увлажняющий лосьон с ароматом розы. Когда из-за химиотерапии у нее пропал аппетит, он приносил ей лимонный сорбет — единственную еду, от которой Салли не тошнило. «Почему я не могу встретить своего Рона, — плакались медсестры. — Почему мне попадаются одни лишь негодяи?»

Итак, во вторник я аккуратно составила выписной эпикриз Салли, указав всю необходимую для терапевта информацию. Уже на следующий день она собиралась отправиться домой. В среду же во время утреннего обхода что-то изменилось. Когда мы подошли к ее кровати, Салли, обычно дерзкая и непочтительная, была слишком покорной, едва ли не безучастной. Ничего особо тревожного — лишь небольшое изменение; но старая добрая Салли куда-то подевалась. Анализы крови выявили возможные причины: уровень натрия был слишком низким; к тому же сердце билось чересчур часто и хаотично. К четвергу состояние пациентки катастрофически ухудшилось. Когда мы задавали ей вопросы, она только нерешительно улыбалась, будучи не в состоянии сформулировать внятный ответ. Хуже того, ее явно беспокоило собственное состояние: она судорожно теребила простыню и хваталась за канюлю в руке.

— Что с ней? — умоляющим голосом спрашивал Рон у старшего врача. — Что с ней не так? Почему она в таком состоянии?

Проблема в том, что ответа никто не знал.

— Салли! — говорил он, хватая ее за руки. — Салли, это я, Рон. Рон, твой муж. Салли, ты здесь?

Салли безучастно поворачивалась в том направлении, откуда доносились мольбы, и легонько касалась щеки Рона тыльной стороной ладони, словно ею двигало инстинктивное сострадание к ближнему, хоть она и не узнавала находящегося рядом человека. После этого она часто впадала в некое подобие полудремы, глубоко погружаясь в собственный мир. Было больно смотреть, как убивался Рон.

Противораковые препараты — это мощные иммунодепрессанты, и даже обычный вирус герпеса, сопровождающий большинство людей на протяжении жизни, способен убить такого пациента.

Шли недели. Несмотря на бесконечные анализы крови, томограммы мозга и поясничные проколы, причину столь резкого ухудшения ее состояния