Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

Рука скользнула в штвны — медленно, дразняще, давая время осознать, что сейчас произойдёт.

Пальцы коснулись внутренней стороны бедра, и я закричала — не от боли, от ярости, отчаяния и стыда.

Потому что он был прав.

Тело отзывалось. Просило. Хотело.

Даже когда разум кричал: нет, остановись, это изнасилование, это неправильно.

— Прекрати, — всхлипнула я, дёргая цепями. — Прошу тебя... Рован, не делай этого...

— Тише, — прошептал он, и губы скользнули по моей щеке, собирая слёзы. — Это будет быстро. Если не будешь сопротивляться.

Пальцы проникли глубже, нашли влагу, и его дыхание сорвалось.

— Видишь? — прошептал он торжествующе. — Ты уже готова для меня.

Палец скользнул внутрь — один, медленно, растягивая, и тело выгнулось, предавая окончательно.

Удовольствие смешалось с болью, с ужасом, с отвращением к самой себе.

— Нет, — всхлипнула я. — Пожалуйста, нет...

Но он не остановился.

Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя, и я почувствовала, как его свободная рука стягивает штаны.

— Мы закончим то, что начали в ту ночь на Самайне, — прошептал он, и я почувствовала его твёрдость. — И ты дашь мне наследника, Мейв.

Он толкнулся вперёд…

И мир взорвался темнотой. Всепоглощающей, удушающей темнотой, которая накрыла с головой, затянула и утопила.

***

Когда зрение вернулось, я была в башне.

Высокой, узкой, с единственным окном под самым потолком. Стены из чёрного камня, холодного и влажного. Воздух пах затхлостью, плесенью, металлом и кровью.

Я лежала на кровати, и жёсткий тюфяк впивался в каждый позвонок, в каждое ребро, напоминая, что комфорт здесь не предусмотрен. Грубая простыня царапала обнажённую кожу — медленно, методично, оставляя красные полосы там, где я пыталась сдвинуться. Тяжёлая цепь сковывала запястье железной хваткой — один конец впивался в плоть, другой терялся в темноте, намертво прикованный к стене, и я знала, даже не пытаясь, что вырваться невозможно.

Я дёрнулась — инстинктивно, отчаянно, движимая животным желанием бежать, — и металл натянулся с протяжным, почти насмешливым звяканьем, которое эхом отозвалось в пустой башне.

А потом пришла боль.

Не там, где железо резало кожу. Глубже. Ниже. Тянущая, тупая боль, что пульсировала в самом животе, как живое существо, свернувшееся внутри.

Я медленно — с ужасом, который наполнял каждую клетку, — опустила взгляд.

И мир остановился.

Живот. Огромный, вздутый, невозможный живот выпирал под тонкой, изношенной рубахой — единственной тканью, что прикрывала моё тело. Кожа была растянута до предела, бледная, просвечивающая синеватыми венами, и я видела — видела — как что-то шевелится под ней. Медленно. Лениво. Переворачиваясь.

Нет. Нет, нет, нет.

Руки потянулись сами собой, дрожащие и непослушные, движимые отчаянной надеждой, что это иллюзия, обман зрения, что стоит прикоснуться — и всё исчезнет.

Но пальцы встретили твёрдость. Неумолимую, живую твёрдость. И тепло — чужое тепло, пульсирующее под кожей. А потом — толчок изнутри, такой отчётливый, что я почувствовала, как желудок свело судорогой от ужаса и отвращения.

Ребёнок. Его проклятый ребёнок рос внутри меня, питался мной, забирал мою силу, мою жизнь, моё я.

Тошнота поднялась волной, и я сглотнула, пытаясь подавить её, но во рту был только металлический привкус страха.

— Нет, — прошептала я в пустоту башни, мотая головой так яростно, что короткие волосы хлестали по щекам. — Это не настоящее. Это кошмар. Просто гребаный кошмар, и я сейчас проснусь...

Но даже произнося слова, я знала, что это ложь.

Потому что всё было слишком реальным. Слишком детальным. От царапающей простыни до холода камня за спиной, от пульсирующей боли в животе до тяжести цепи на запястье.

Я заставила себя повернуть голову — медленно, преодолевая сопротивление тела, которое не хотело видеть, не хотело знать.

Зеркало.

Огромное, в человеческий рост, оно стояло напротив кровати в массивной раме из почерневшего дерева, покрытого резьбой — переплетением шипов и черепов, как напоминание о том, что красота и смерть всегда идут рука об руку.

И в отражении смотрела на меня чужая.

Не та девушка, что сбежала от Рована. Не та, что пробиралась сквозь мёртвый мир, цепляясь за надежду.

Это была тень. Призрак. Сломленное существо в чужом, искажённом теле.

Лицо было бледным до синевы, изможденным, с провалившимися щеками и огромными тёмными провалами вместо глаз. Короткие волосы отросли спутанными, грязными прядями, торчащими во все стороны, как у безумной. Губы потрескались так сильно, что кровь запеклась в уголках. А на шее — синяки. Множество синяков, наслаивающихся друг на друга. Отпечатки пальцев. Следы зубов. Метки насилия, которое повторялось снова, и снова, и снова, пока я не перестала считать дни.

И живот. Этот чудовищный, вздутый живот, который превращал меня в карикатуру на женщину. В инкубатор для чужого ребенка.

Отражение смотрело на меня с ужасом в глазах, и я узнала этот взгляд. Это был взгляд того, кто сломлен. Окончательно. Безвозвратно.

Вот что ты стала, шептало зеркало, и голос был моим собственным — насмешливым, жестоким, беспощадным. Вот всё, чем ты являешься теперь. Не лианан ши. Не фейри. Не человеком. Просто сосудом. Вещью. Которая выполняет единственную отведённую функцию.

Слёзы хлынули — горячие, жгучие, бесполезные — и я даже не попыталась их остановить. Просто смотрела на своё отражение, и что-то внутри ломалось окончательно, с тихим треском, который никто не услышал.

А потом реальность содрогнулась, как надорванная ткань, и мир вокруг поплыл, искажаясь, превращаясь в нечто ещё более ужасное.

***

Та же башня. Та же жёсткая кровать с царапающей простыней. Та же цепь, сковывающая запястье.

Но боль была другой.

Она пришла как удар молнии — всепоглощающая, раздирающая боль внизу живота, которая заставила выгнуться дугой и закричать так пронзительно, что голос сорвался в хрипоту, а в горле запёкся металлический привкус крови.

Схватки.

Я рожала.

Руки вцепились в грязную простыню так сильно, что ткань затрещала под пальцами. Тело больше не принадлежало мне — оно подчинялось только инстинкту, древнему и безжалостному, который требовал одного: вытолкнуть наружу то, что росло внутри.

Новая волна боли накрыла с головой, и мир растворился в белой пелене агонии. Не было ничего, кроме этой боли — она заполняла всё, пожирала, не оставляя места для мыслей, для страха, для чего-либо ещё.

Когда пелена рассеялась, я услышала тонкий, пронзительный крик, который ворвался в башню, отразился от каменных стен, впился в мой разум