Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Ему пришлось однажды ночевать у 3‐ского, бывшего несколькими годами пред этим моим коллегой по Технологическому институту в Петербурге. Уже не знаю, почему 3‐ский рассказал Александру, что в Петербурге я «дрался на дуэли». Такая история со мною действительно произошла. Ничего позорного я и по сей день в ней не вижу. Она только глупа – было очень нелепо из-за «Прекрасной Дамы», далеко не прекрасной, подставлять под пулю лоб. Я, а потом по моей просьбе и 3‐ский, тщетно уверяли Александра, что никакой дуэли не было, что 3‐ский только шутил. Он этому не поверил, а в самом факте усмотрел «разоблачение меня». Приговор его был беспощаден: 3‐скому он объявил, что я, в сущности, не революционер-социалист, а по своему характеру подобие немецкого бурша-дуэлянта, любитель авантюр. Он перестал ко мне приходить и с тех пор на заседаниях комитета, собраниях пропагандистов, на разных совещаниях в каждом высказываемом мною мнении, предложении, стал упорно искать и непременно находить какую-нибудь мысль или даже фразу подозрительной, еретической, уклоняющейся от принципов марксизма, от тактики или программы партии. И, не глядя на меня, он произносил длинную речь о моих ошибках. Когда речь заходила о каком-нибудь смелом (по тому времени!) предприятии, например спасении нелегальной литературы, оказавшейся в опасном месте, неожиданном появлении с речью на какой-нибудь фабрике, Александр обращался ко мне: «Вы, конечно, за это беретесь?» Тон его при этом был крайне неприятен. Я узнал потом от старейшего члена нашего комитета, «Деда» (Я.Г. Френкеля), что мое желание браться за всякого рода опасные предприятия Исув объяснял «только присущим мне вкусом к авантюре»[264]. Из-за этих слов у меня произошло с ним резкое столкновение. Еще большее столкновение произошло по следующему поводу» Если память мне не изменяет, это было в дни всеобщей стачки[265]. В квартиру, где мы заседали, прибежал запыхавшийся гонец, сообщивший, что где-то за Галицким базаром собралась толпа рабочих и требует «оратора из комитета». Схватив фуражку, я бросился к двери. Опередив меня, Александр заслонил дверь, заявив, что не даст мне выйти, пока не скажу, что буду говорить рабочим. У меня в глазах потемнело, схватив его в охапку, я через комнату бросил его в угол. За это через две недели пришлось предстать перед третейским судом под председательством профессора М.М. Тихвинского. Суд мне высказал порицание, я попросил у Александра извинения, однако без большого раскаяния. Любопытно, что все осудившие меня судьи, как выяснилось из откровенных разговоров, внутренне были на моей стороне, и если бы реакция против «заслона» Александра не была бы так груба, порицание получил бы не я, а он.

Таковы были мои отношения с Александром. И вот от него, когда я сидел уже в тюрьме, к кому-то из заключенных пришло в декабре большое письмо, подробно описывающее, что происходило на съезде и после него. Александр, очевидно, получил эти сведения от какого-то делегата, бывшего на съезде. Письмо мне дали прочитать. Александр ожесточенно критиковал в нем Ленина, называя его «дезорганизатором» слагавшегося единства, человеком, обнаружившим претензию с помощью подобранных на съезде «баранов» самодержавно командовать партией. Александр приводил разные примеры закулисных интриг на съезде, которыми дирижировал Ленин, и кончал свое письмо заявлением, что он всецело принимает, одобряет позицию меньшинства съезда и считает, что Ленин заслуживает бойкота партии. Объективно относясь к этому письму, следует сказать, что оно правильно оценивало, что происходило на съезде, и цель, которую себе ставил Ленин. Но нужно перенестись в атмосферу моих отношений с Александром, чтобы понять, что письмо его бросило меня не против Ленина, а на сторону его. Именно оно-то и создало у меня убеждение, что совершенно прав Ленин, а не его противники-меньшевики. Опыт сношений с Александром показал, что мы глубочайше с ним расходимся. В течение нескольких месяцев я привык психологически находиться на другом полюсе, чем он. Если он ругает Ленина – значит, почти уверенно следует вывести, что Ленин прав. Если он объявляет себя меньшевиком, значит, все говорит за то, что я должен быть большевиком. То, что он «всецело» принимает, никак не могло быть принято мною. Против этого были не только умственные соображения, а нечто более сильное – психологический, инстинктивный отпор «нутром».

Сейчас вся эта аргументация изображает меня в виде довольно-таки смешном и несерьезном – что поделаешь, пишу как было. И когда пишу, врывается воспоминание о последней встрече с Исувом в 1917 г., в дни Октябрьской революции. Большевистское восстание было в разгаре, шла перестрелка, где-то гремели пушки. Недалеко от дома, где я жил, меня окружила группа подвыпивших солдат, и так как котелок, который я привык носить, придавал мне вид «контрреволюционного буржуя», они потащили меня на Скобелевскую площадь (ныне Советскую), чтобы ввергнуть в подвал гостиницы «Дрезден», переполненный арестованными «подозрительными» людьми. Мне все-таки удалось протелефонировать в находящийся на той же площади дворец губернатора, где находился Военно-революционный комитет большевистской партии, руководивший восстанием. Меня вызвали туда, выслушали мой негодующий протест и отпустили. Подымаясь по монументальной лестнице дворца, я наткнулся на сидящую на нижней ступени фигуру. Это был Исув, бледный как мел, с блуждающими глазами.

– Что вы здесь делаете? – воскликнул я. – Вы арестованы?

– Ничего подобного.

– Так что вы тут делаете?

– Я не могу быть с ними. – Исув указал наверх, где заседал большевистский штаб. – Но в такие дни не могу быть и против них.

– Сколько же времени вы намерены сидеть на этой лестнице, ведь это бессмыслица?

Исув отвернулся и замолчал. Возвращаясь сверху, я снова подошел к нему, убеждая оставить свой нелепый пост, приглашая пойти ко мне. Исув не желал меня слушать. Мне оставалось уйти, и я ушел. На этой лестнице дворца был подведен итог спорам, которые 14 лет пред этим в Киеве я вел с Исувом – под каким знаком, аффекционалом[266], утверждать участие в революции: «хочу» участвовать или непременно «должен» участвовать? Октябрьская революция не была той революцией, которую в то время я «хотел», и потому я в ней не участвовал. Но ведь Исув заявлял, что при всяких условиях «должен» участвовать в революциях и «ни при каких условиях из нее не выпадет». И все же «выпал», раздираемый между «не хочу» и «должен».

Он умер от дизентерии в 1920 г. Мне очень неприятно, что, особенно в Киеве, я испортил много крови этому, конечно, хорошему человеку. Но я не виноват, что был его bete noire…[267]

Из того, как я реагировал на письмо Александра, и всего, что говорил, как было принято в Киеве «Что делать?», – достаточно ясно, какой сорт ответов я давал и мог дать на расспросы Ленина, что я знаю о расколе и кого