Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

земств, студенческом движении, об отдаче студентов в солдаты, преследовании сектантов, удушении печати и прочем и прочем. Это было обличением всех сторон самодержавного строя, и так из области только «экономики» («экономизма») мы перемахнули в область «политики», почти только одной «политики»…

«Искра» в 1901 г. подготовила почву для «Что делать?» Ленина, и когда эта книга появилась – она была восторженно принята всей нашей киевской группой молодых социал-демократов, уже «ходящих» в рабочую среду, но далеко не всегда уверенных, делают ли они то, что «надо делать». Ленинская книга была уже безудержной борьбой с панихидным марксизмом и «экономизмом».

Идее, что даже «волосок нельзя содрать с головы самодержавия, пока не разовьется капитализм» и рабочий класс не станет многочисленным, Ленин противопоставлял: «…дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 127). Призыву идти только в рабочую среду он противопоставлял призыв «идти во все классы населения» в качестве теоретиков, пропагандистов, агитаторов, организаторов (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 82). Вместо «тред-юниониста», организующего стачечные кассы и общества взаимопомощи, он выдвигал образ «профессионального революционера», Георгия Победоносца, борющегося с драконом, откликающегося «на все и всякие проявления произвола и гнета…. какого бы слоя или класса они ни касались» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 80). Это нам нравилось. Ленин воспевал «беззаветную решимость», «энергию», «смелость», «инициативу», «конспиративную ловкость» революционера и доказывал, что личность в революционном движении может творить «чудеса». Могучая тайная централизованная организация, состоящая из профессиональных революционеров, «все равно, студент ли или рабочий», по его словам, будет способна на все, «начиная от спасенья чести, престижа и преемственности партии в момент наибольшего революционного “угнетения” и кончая подготовкой, назначением и проведением всенародного вооруженного восстания» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 122, 177). Эта организация опрокинет самодержавие – могучий оплот «не только европейской, но… и азиатской реакции» – и сделает «русский пролетариат авангардом международного революционного пролетариата» (см. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 28). Словом, из «Искры» возгорится пламя.

Лишь через много лет обнаружилось, куда, собственно, вела книга Ленина, но тогда, в 1902–1903 гг., о том не могло быть и мысли. В книге были какие-то неувязки, но на них не обращалось внимания. Она полыхала буйным волюнтаризмом (в ее основе, несомненно, лежало далеко отходящее от марксизма «героическое понимание истории»), и ее призывы «волить», действовать, бороться, проникаясь «беззаветной решительностью», находили у нас самый пламенный отклик. В. Вакар в брошюре, изданной в 1925 г. Киевским отделом Истпарта (Истории партии), описывая революционное движение в Киеве в 1901–1903 гг., писал:

«Молодой студент-политехник Владимир Вольский принимал в этот период чрезвычайно активное участие в работе с.-д. К-та… Это был тогда здоровый, цветущий, жизнерадостный юноша атлетического сложения. Его энергичный и экспансивный характер толкал его всегда на самые опасные и трудноисполнимые предприятия, требовавшие смелости, решительности, а иногда ловкости и физической силы. Борьба, риск и опасность увлекали т. Вольского»[258].

За исключением наименования «юноши» (я казался моложе моего возраста), мои паспортные приметы, кажется, правильны. И если я указываю на них, то потому, что этими приметами – смелостью и решительностью – отличалась вся наша группа. Ее психология превосходно подходила под концепцию «Что делать?», и поэтому-то она и нашла в нас верных исполнителей всех ее указаний. В этом смысле мы, можно сказать, были тогда стопроцентными ленинцами.

Плеханов после своего разрыва с Лениным по поводу «Что делать?» язвил, что «Ленин написал для наших практиков… катехизис, – правда, не теоретический, а организационный. За это многие из них прониклись благоговейным уважением к нему и провозгласили его социал-демократическим Солоном»[259]. Верно: «Что делать?» воспринимался как катехизис, и он был для нас ценен своими рецептами практического и организационного порядка. Высокая оценка этого катехизиса наводила на мысль, что было бы превосходно, чтобы после съезда Ленин занял бы такой пост, который на основании врученного съездом права позволил бы ему контролировать, следить за местными организациями, «подтягивать» их, способствовать их превращению в те отряды, которые могли бы уже штурмовать самодержавие. На эту тему мы однажды долго беседовали с Красиковым, лежа на траве в лесу за Киевом. Мысли были темноваты, мало продуманы, они все же приходили в голову, и это объясняет, почему, попав в Женеву и слыша обвинения Ленина в «диктаторстве», в желании командовать партией, меня это не шокировало.

Съезд партии, намеченный осенью 1903 г., должен был ее объединить и тем придать ей огромную силу. Вместо этого произошел раскол. Первые сведения о нем я получил, находясь в Киевской тюрьме. Смутно, клочками дошли слухи о каких-то разногласиях – кого считать членом партии. Потом пришли слухи о борьбе на съезде за состав Центрального комитета и редакции «Искры», как всем известно, до сего времени слагавшейся из шестерки: из трех «стариков» (Плеханов, Аксельрод, Засулич) и трех молодых – Ленин, Мартов, Потресов (Старовер). О происшедших изменениях в редакции я впервые узнал от соседа по тюремной камере – Грюнвальда, выборного старосты от политических заключенных, в качестве такового имевшего право посещать камеры всех этажей тюрьмы и посему имевшего возможность набираться разных новостей, всякими окольными путями долетавших до тюрьмы. Грюнвальд не был поклонником Ленина, его симпатии склонялись к «экономизму». «Съезд, – сказал он, – по предложению Ленина хамским образом удалил из редакции таких почтенных лиц, как Аксельрод, Засулич, Старовер. Хорошенький съезд». Я протестовал против выражения «хамским образом», но сам факт не произвел на меня большого впечатления. Пусть Аксельрод почтенная фигура, но имя его, редко появлявшееся в печати – я знал только две им написанные брошюрки[260], – мне мало что говорило. Имя Засулич было много ярче. Все знали, что 26 лет назад, заступаясь за наказанного розгами политического заключенного, она стреляла в петербургского генерал-губернатора Трепова. Она была как бы предшественницей «Народной воли»[261]. Кроме того, под псевдонимом Каренин она написала интересную книгу о Жан-Жаке Руссо. Однако эти достоинства обычно стирались тем, что о ней говорили приезжающие из-за границы партийцы: «Вера Ивановна, знаете ли, дряхлая старуха. Ведь ей 50 лет (это ныне меня возмущающее указание – тогда производило впечатление), куда ей работать! На нее никак нельзя рассчитывать». Много меньше мне говорило имя Старовера-Потресова. Только позднее, в течение второй эмиграции, т. е. посте ухода из «социалистического царства», я мог узнать и оценить этого благородного и талантливого человека.

При таком отношении к трем названным лицам я не усмотрел ничего «хамского» и ненормального, что съезд (как я потом узнал) 19 голосами против 17 не избрал их в состав редакции. Нежелание Мартова быть в редакции без этих лиц я нашел отрицанием постановления съезда, «возмутительным» нарушением дисциплины, а это словечко после приятия