Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

которыми они обменялись, я понял, что кроме сообщения о партийных делах, аресте недавно поселившегося в Киеве брата Ленина и двух его сестер была просьба «обратить на посланного внимание». И Ленин его «обратил». На меня буквально обрушился целый каскад вопросов. Ленин находился тогда в очень подавленном состоянии. Два месяца до того, 1 ноября 1903 г., он увидел себя вынужденным уйти с редакторского поста столь любимой им «Искры»[247]. Для него это была настоящая трагедия, непереносимое ущемление самолюбия. Он был как бы свержен, потерял силу, остался не у дел. Все именитые верхи партии в Женеве были меньшевиками. Около него лишь небольшой кружок поддерживающих его лиц. В Центральном комитете в России его единомышленники, выбранные на съезде партии, вместо того чтобы вести непримиримую борьбу с меньшевиками, как того требовал Ленин, стали склоняться к «примиренчеству». Ленин буквально накидывался на всякого приезжающего из России человека, стремясь с присущей ему страстью сделать его своим сторонником, узнать, что о партийных разногласиях говорят в России. Еле успевал я ответить на один вопрос, появлялся другой, третий, и так без счету. Я сказал Ленину – это ему очень понравилось, – что он меня гоняет, как на конских заводах гоняют на корде молодых лошадей. Заметив мою крайнюю усталость, Ленин наконец расспросы прекратил. Нетрудно было заметить, что произведенное «испытание» я выдержал как будто удовлетворительно. Я это мог заключить из того, что для продолжения беседы Ленин пригласил меня прийти к нему через два дня, потом еще через два дня.

Два эпизода привлекли мое внимание при первом свидании с Лениным.

В 1898 году, будучи студентом Технологического института, я был выслан в Уфу из Петербурга. В первый же день знакомства с Лениным я узнал, что последнюю часть своей ссылки Крупская провела в Уфе – меня там уже не было – и к ней из Пскова перед отъездом за границу на месяц приезжал Ленин. Получилось некое неожиданное сближение на почве общих воспоминаний. Начался разговор о ссыльных, живших в Уфе, о прогулках на лодке по реке Белой, разных сортах кумыса, продававшегося в киосках. Не была забыта и комическая сторона города, послужившая в 1899 г. темой моего первого «литературного» произведения: электрические фонари, болтавшиеся на высочайших столбах и один от другого так далеко расставленные, что, кроме ужасной жидкой грязи вокруг них, ничего не освещавшие. Крупская спросила, знал ли я книжный магазин народоволки Четверговой, куда заходили за разными книжными новостями все ссыльные Уфы. Я тоже туда захаживал, но с владелицей магазина никогда разговоров не вел и не знал, что она народоволка. Я считал ее просто оппозиционно настроенной особой, каких было много.

– Жаль, что с нею не познакомились, – сказала Крупская. – Владимир Ильич, как только проездом из ссылки попал в Уфу, побежал ее видеть[248]. Она интересный человек. Он ее давно знает. Он говорит, что не знает никого другого, с которым было бы столь приятно и поучительно, как с Четверговой, говорить о Чернышевском.

Я промолчал, но мне показалось странным, что довольно тусклая, судя по внешнему облику, владелица книжного магазина в Уфе в глазах Ленина приобретает какое-то значение потому, что с нею «приятно и поучительно» говорить о Чернышевском – писателе мною нелюбимом и неценимом. И другое мне показалось странным.

Вспоминая Уфу, Крупская упомянула о ее связи с некоторыми рабочими (фамилии их я забыл) в Уфимских железнодорожных мастерских. Я тоже знал их, так как, благодаря опять-таки чистой случайности, мне – высланному студенту – удалось поступить на службу в эти мастерские. Их начальник, что обнаружилось из беседы с ним, лет сорок перед этим сидел с моим отцом на одной парте в Виленской гимназии. Его протекция и дала мне возможность быть принятым в мастерские. В качестве простого рабочего я проработал в них больше года; сделав для экзамена сложный циркуль, я стал потом вроде помощника слесаря. Когда это услышал Ленин, его глаза уперлись в меня с большим любопытством.

Н.К. Крупская

– Вы поступили рабочим в мастерские с целью пропаганды?

– Я стал в них работать, чтобы иметь заработок. Нужно же было как-нибудь жить.

Глаза Ленина немедленно потухли. Я очень хотел ему рассказать, что я делал в мастерских, ведь все-таки не часто бывает, что интеллигент делается слесарем, но увидел, что, так как я поступил в мастерские не для пропаганды, а для заработка, – это для него уже неинтересно. Позднее узнал, что вопрос о заработке он относил к области, которую называл немецким словом Privatsache[249]. Он никогда и никому не говорил о том, каковы его денежные ресурсы, и в минимальной степени интересовался, как с этим вопросом обстоит у других. Чем меньше будет истрачено на партийца денег из партийной кассы, тем лучше, а откуда и как он достанет ему недостающие средства – это «Privatsache», Ленина совершенно не интересовало.

Я сказал, что после первого свидания Ленин пригласил меня прийти через два дня. Не помню уже, кто писал, что в отличие от Плеханова, у которого партийным людям надо было добиваться и «испрашивать аудиенцию», Ленин был столь «демократичен», что к нему могли приходить все, кому угодно и когда угодно. Это сущая неправда. Ленин слишком ценил свое время, чтобы допускать срыв расписания своего дня приходом незваных визитеров. Исключение допускалось только для приезжавших из России членов Центрального комитета (в описываемое время – для Ленгника и Эссен). Относительно приема всех остальных товарищей Ленин давал указания Крупской и жившей с ними ее матери Елизавете Васильевне, которые выпроваживали визитеров или ссылкой, что «Владимира Ильича нет дома» или «он работает и видеть его нельзя».

В выборе допускаемых к нему товарищей у Ленина, несомненно, существовала какая-то система, постороннему не всегда понятная. Например, Красиков мог приходить к Ленину свободнее, чем Гусев, Ольминский, Мандельштам или Лепешинский, но так было не всегда. Иногда тому же Красикову говорилось, что «Владимира Ильича нет дома», а между тем у него в это время сидел Гусев. Такой отбор, мне кажется, находился в связи с тем, что по интересующему в данный день или неделю вопросу могло Ленину принести то или иное лицо. В такой момент это лицо для него делалось нужным и интересным, а все другие – обременительными и ненужными. Ленин не любил сообщать, кто у него бывал, кого он видел и даже с кем он гулял, а узнавая от посещавших его товарищей какую-либо новость или сплетню (до них он был очень охоч), редко указывал другим, от кого он их слышал. «От кого я слышал эту новость? Сорока на хвосте мне принесла». Такой ответ я трижды получал от него. В допуске к нему партийных товарищей у Ленина, по-видимому, играл еще и такой мотив[250]: он чурался скучных, очень мрачных