Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

женщинами. Одни из них носили русскую и украинскую фамилию, другие еврейскую, и все они были, в сущности, подвижницами. Отличие от них Кати Рерих было в том, что она представляла крайнее, уже переходящее за какую-то грань выражение этого типа. Моральный уровень людей «ордена», членов подпольных организаций, был тогда очень высок. Это нужно сугубо подчеркнуть. Но Катя в ее требованиях нравственных качеств от человека-социалиста шла так далеко, что ответить на них мог лишь святой. Это, а с другой стороны, ее инстинктивное отвращение от всех видов насилия, безграничная вера в силу нравственного примера, воздействия на зло словом, – незаметно приводили ее почти к позиции Льва Толстого: непротивление злу насилием. Наши пути тут резко расходились.

Припоминаю следующий случай. Мы организовывали с нею рабочее собрание за Днепром. Всюду были расставлены пикеты, указывавшие, как нужно добраться до поляны в лесу, на которой, придя раньше других, мы уже сидели с Катей. Неизвестно, как он прошел не замеченный пикетами, только на поляне раньше, чем рабочие, появился сыщик, давно за мною следивший. С насмешливой улыбкой, словно издеваясь над нами – «думали скрыться от меня, а я вас накрыл» – он остановился в трех шагах от нас, смотря на Катю в упор, так как, по-видимому, это было новое для него лицо.

Признаюсь, в этот момент я превратился в зверя и, схватив сыщика за горло, стал его жестоко избивать. На Катю это произвело потрясающее впечатление. Задыхаясь от волнения, она начала истерически кричать, чтобы я перестал бить. Растерявшись от неожиданного крика с этой стороны, я выпустил из рук сыщика, поспешившего скрыться. Собрание было сорвано, нужно было предупредить о том все пикеты, и в этот день я не имел возможности видеть Катю. А на следующий день, когда я потребовал от нее объяснений, она, волнуясь, мне ответила:

– Я не переношу никакого насилия и зверства, откуда бы они ни шли. Это чувство сильнее меня. Я не могу допустить: нам можно, им нельзя. Когда вы избивали сыщика, у него было лицо испуганного и страдающего человека, у вас же – искаженное, отвратительное лицо зверя. В этот момент вы были для меня противнее сыщика. Неужели социализм не очищает души человека, неужели и в человеке-социалисте может жить и выходить наружу страшный зверь? Одна мысль об этом меня бросает в холод, и все становится темно.

Я ответил Кате, что ей лучше всего бросить революционную пропаганду и уйти в монастырь. Продолжать спор на эту тему не пришлось. Дня три спустя я был арестован и встретился с Катей только в Каменец-Подольске…

Когда начало смеркаться, мы в санях контрабандиста выехали в путь к селу на самой границе. По дороге еле избегли встречи с конной пограничной стражей. Приехав в село, долго мерзли в какой-то риге, а потом потихоньку были переведены в избу, где, задыхаясь от жары, сидели спрятанными за раскаленной печкой. На столе перед окнами контрабандист поставил лампу, чтобы все соседи видели, что он дома и никого у него нет.

В двенадцатом часу ночи, когда на селе потухли последние огни, мы вышли из избы к Днестру. Увы, нас здесь ждала большая неприятность. Вместо пограничников, получивших от нашего проводника некую мзду и обязавшихся нас не видеть, в карауле оказались стражники, мзды не получившие. При виде нас и после нескольких окриков и свистков они, по всем правилам об охране границы, открыли пальбу из ружей. Проводник, превратившись в настоящего зайца, перебежав реку, быстро скрылся на той стороне. Поспеть за ним мы не могли. Пули около нас свистели. Я толкнул Катю в сугроб снега, и в нем мы присели. В сугробе оказался куст. Хлопья снега, висевшие на нем, как вата, образовывали занавес, скрывавший нас от стражников. Он не был прочен. При малейшем нашем движении эти хлопья снега могли свалиться и открыть нас, тем более легко, что злая и холодная луна, как лампа, висела прямо над головой. Было очень холодно, вероятно, 16 или 17 градусов мороза. Через отверстия снежного занавеса я мог, сравнительно недалеко от нас, видеть, как наши неприятели ходят с фонарем, курят, слышать, как они кашляют, что-то говорят.

Осторожность и неподвижность должны были быть нашим правилом, и когда Катя сделала попытку несколько вытянуть ногу, я довольно грубо шепнул ей: «Черт возьми, что вы делаете, хотите, чтобы нас подстрелили как куропаток?» Как жалел потом, что вырвалась эта фраза. Ведь только позднее узнал, что, когда мы прыгнули в сугроб, шуба, юбка и все прочее у Кати неловко подвернулось и ее нога, выше колена голая, оказалась прижатой к снегу. При ужасном морозе сидеть в таком положении было, конечно, мучительно, но так как я сказал, что нас подстрелят, т. е. могут подстрелить не ее одну, а по ее вине и меня, Катя, потому что это была Катя Рерих, стоически выдержала испытание. В глазах ее стояли слезы, я-то думал, что это от холода и мороза…

Когда наконец проклятая луна потушила свой фонарь и, закатившись, ушла спать, на вражеском берегу все утихло; мы, просидев в сугробе более трех часов, обледенелые, стуча зубами от холода, воспользовались темнотой и вылезли из сугроба. Куда, в каком направлении идти – неизвестно. Было даже опасение, что, кружась в темноте, мы снова перешагнем занесенный снегом Днестр и очутимся на русской территории. Блуждая по снежной равнине, мы набрели на стог соломы, что наводило на мысль, что близко какое-то селение. Я предполагал, что из боков стога можно вытащить солому, сделать таким образом норы и залезть туда до утра. Спекшаяся от холода, заледенелая, одеревенелая солома была так спрессована, что, несмотря на наши усилия, нам ничего сделать не удалось. Пришлось расположиться у стога на снегу, и, свернувшись в комок, я немедленно заснул, проснувшись лишь от глухого кашля Кати. «Что с вами?» – «Ничего, право, ничего». Я дотронулся до ее лба, у нее, несомненно, был жар. Утром удалось встретить нашего контрабандиста (честный человек! Он бегал по всем направлениям, нас отыскивая), и, кое-как добравшись из этого заброшенного уголка Галиции до железной дороги, спасаясь от приметивших нас австрийских жандармов, мы после многих пересадок доехали до Вены, а оттуда – до Женевы.

Тяжелый переход через границу оказался роковым для слабых легких Кати. По приезде в Женеву она слегла, больше не вставала, и через несколько месяцев ее унесла в могилу скоротечная чахотка. Она не дожила даже до 22 лет…

Встреча с Лениным. Мой большевизм

В Женеве я сошел с поезда, не имея никакого багажа, кроме зубной щетки, куска мыла, полотенца и зашитого в полу пальто письма Кржижановского к Ленину. Я хорошо помнил маршрут, начертанный Кржижановским. «Выйдя