Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

и бесстрастных людей. О Мандельштаме он сказал: «Это очень хороший человек, т. е. честный и полезный партии революционер, беда только, но это уже относится к области личных отношений, он скучен, как филин, смеется раз в год, да и то неизвестно по какому поводу». Если можно так выразиться, он любил страстных (вернее, пристрастных) и веселых революционеров. Нужно думать, что по этой причине имел у него такой успех приехавший в Женеву в конце 1904 г. А.В. Луначарский (будущий народный комиссар просвещения), бывший действительно блестящим и веселым человеком, угощавшим Ленина фонтаном остроумных речей и разных анекдотов.

Несколько раз побывав у Ленина, я с удовольствием увидел, что доступ к нему для меня не очень преграждается. В течение февраля и марта я виделся с ним, думаю, гораздо чаще, чем кто-либо из женевских большевиков. А чтобы такая «привилегия» не вызывала неприязненного чувства у других, я о своих свиданиях и прогулках с ним дипломатически никому не говорил, тем более узнав, что об этом не говорит и сам Ленин. «Владимир Ильич, – объявила мне однажды Крупская, – к вам очень благоволит». Так и сказала: «…к вам очень благоволит», и сказано это было приблизительно через месяц после моего приезда в Женеву. Некоторое время, несомненно, «благоволила» и Крупская, но в конце февраля или начале марта ее благоволение стало исчезать. В конце марта она смотрела на меня злыми глазами, а в апреле меня уже явно не переносила. Несмотря на это, благоволение Ленина продолжалось, оно почти мгновенно испарилось в июне, а в сентябре окончилось полным со мною разрывом, который Ленин подытожил заявлением: «Я с филистимлянами[251] за один стол не сажусь». Однако не буду забегать вперед, нужно рассказать сначала о периоде благоволения, а оно, несомненно, было.

А.В. Луначарский

Откуда и почему оно появилось? Ответить на это гораздо труднее, чем на другой вопрос, почему благоволение исчезло. Ведь я был только капралом, самое большое прапорщиком революции, не принадлежал к важному и особенно интересующему Ленина слою полковников и генералов революции, делавших партийную погоду. Одним отсутствием у меня «мрачности» или одной хорошей рекомендацией Кржижановского и Красикова благоволение трудно объяснить. Я убедился потом, что Ленин недоверчив, мало, вернее – совсем не доверяет рекомендациям, суждениям даже близких товарищей, полагаясь только на свой глаз и слух. Ища причин благоволения, приходится гадать… Вот, мне кажется, один из мотивов если не благоволения, то некоторого «благосклонного» внимания.

В день нашей первой встречи Ленин дал мне для прочтения ряд брошюр, и в том числе довольно объемистую брошюру В. Правдина «Революционные дни в Киеве», посвященную всеобщей стачке в июле 1903 г. (столкновениям с войсками и казаками, убийству нескольких рабочих). Брошюру написал, специально для этого приехав в Женеву, член Киевского комитета В.В. Вакар, и ее редактировали Ленин и Крупская. Брошюра была написана и издана, когда я сидел в тюрьме. Разумеется, мне было очень интересно узнать, что такое написал о Киеве Вакар. Он описывает в своей брошюре некоего комитетского «оратора Василия», при выступлениях на рабочих сходках «из светлого блондина превращавшегося в жгучего брюнета». Сие превращение производили профессор химии М.М. Тихвинский и его супруга. Профессор, по признанию сведущих людей, был превосходным ученым-химиком, изготовляемая же им краска для волос была дрянь. Несравненно хуже той, что ныне применяют даже второстепенные парикмахеры. Под большим солнцем она долго не держалась, расплывалась, что и начало происходить, когда Василий в дни всеобщей стачки в Киеве по поручению комитета держал, как ему тогда казалось, крайне важную речь пред 2500 рабочих железнодорожных мастерских. «Комитетский оратор Василий», о котором писал Вакар-Правдин, был автор этих строк. Разумеется (ведь это прибавляло мой вес на революционных весах!), я сказал об этом Ленину. Это, видимо, произвело на него впечатление.

– Ах вот как! Это хорошо! Но неужели пришлось выступать пред двумя тысячами рабочих и как долго?

– Минут пятнадцать, и передо мною было не две тысячи, может быть, даже две с половиной.

– Повезло вам, – с некоторой завистью заметил Ленин, – Гусеву в Ростове тоже удалось говорить пред тысячами. Обоим вам повезло. Мне в бытность в Петербурге не приходилось выступать с речью и перед пятнадцатью рабочими. Я даже не знаю, хватит ли моего голоса для речи пред большой толпой.

При втором посещении Ленина с его стороны, по-видимому, прибавился новый мотив обратить на меня благосклонное внимание. Крупская вспомнила, что моя фамилия упоминалась в «Искре». В первый раз это было в связи с происходившей в феврале 1902 г. большой политической демонстрацией на Крещатике[252] – главной улице Киева. Мое имя фигурировало в сообщении «Правительственного вестника» о киевском бунте, перепечатанном всеми русскими газетами, и, разумеется, во всех революционных изданиях за границей. Будучи одним из активных участников демонстрации, я свирепо сопротивлялся напавшей на нас полиции. Часть демонстрантов была уже арестована, другая разогнана, а я все еще продолжал драться. Многочисленные удары палками не могли меня сокрушить, и тогда, чтобы уничтожить последний «неприятельский редут», какой-то обозленный полицейский с криком «Ах ты, сволочь!» рубанул саблей по голове так здорово, что сразу превратил в «мертвое тело».

«Студент Вольский, – писала “Искра” (номер от 15 февраля 1902 г.), – замертво упал, пораженный палкой и ударом по голове шашкой», а другое сообщение, в «Искре» же, прибавляло: «…говорили, что Вольский убит. Потом мне пришлось слышать, что он пришел в себя, но останется ли жив, не знаю».

После этих «похорон» я, к моему удовольствию, прожил, как видите, еще 50 лет, не будучи в состоянии в течение очень долгого времени устранить неприятного воспоминания о полицейской сабле. Оно оставалось в виде отчаянных головных болей. Один известный московский хирург предлагал в 1928 г. освободить меня от последствий удара с помощью трепанации черепа. Боясь, что одно неприятное воспоминание может замениться другим, я от сего любезного приглашения отказался. В настоящее время, когда благодаря гигантскому прогрессу человечество оказалось технически способным в несколько минут уничтожать сотню тысяч мужчин, женщин и грудных детей, говорить о «мертвом теле» какого-то студента-политехника столь же комично, как сердобольно ахать о кем-то поврежденной лапке муравья. Но 50 лет назад с «мертвыми телами» еще весьма считались и представители самодержавного правительства. Справиться о состоянии моего здоровья приезжал в тюремную больницу сам генерал Новицкий – шеф местной жандармерии! Мыслимо ли что-либо подобное в царстве Сталина?

Сабля полицейского создала мне в Киеве такую популярность, что один учитель художественного училища, случайно встретившись со мною, убедительно просил «оказать ему большую честь» и занять превосходную комнату в снимаемом им двухэтажном доме. В качестве платы я должен был только три раза в неделю по часу читать ему французскую беллетристику.

Принять его предложение соблазнили неслыханно низкая плата за комнату и другое обстоятельство. Моя комната в этом доме, спрятанном от всех глаз в огромном тенистом парке на краю глубокого