Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

«Что делать?» часто напрашивалось на язык. В конце концов мне представилось самой желательной и нормальной ситуацией, чтобы в редакции «Искры», столь важном и руководящем партийном органе, осталось только два редактора: отец русского марксизма – Плеханов и такой выдающийся человек – теоретик, организатор, практик, как Ленин.

Делегаты II съезда РСДРП. 1903 г. Из «Альбома по истории ВКП (б)»

До моего ареста я работал в «Киевской газете»[262]. В ее ведение, помимо редактора, вмешивались два издателя, и газета от этого трехголовья страдала. Секретарь редакции, поднимая руки к небесам, часто мне говорил: «Я двадцать лет работаю в газетах, это такое дело, которое не терпит многих командиров, в газете должен быть один верховный командир, подобно капитану на судне». Аргументы и иллюстрации, им приводимые, казались мне столь вескими, что, распространяя их на «Искру», я стал находить очень полезным исчезновение в ней шестиголовья и замену его двухголовьем.

Но в конце ноября в тюрьму пришло известие, что Ленин был принужден покинуть «Искру» и в ней появилось пятиголовье, т. е. в нее возвратились не выбранные съездом редакторы. Этот факт я счел каким-то пронунциаменто[263], я ломал голову, силясь понять, что случилось, что это могло означать? Раз Ленина удалили с руководящего поста партии, значит, победили люди, отвергающие ленинский «катехизис», а отвергнуть его было бы равносильно отрицанию всего, что мы думали и делали с 1901 г., следуя за «Искрою» и «катехизисом». Отсюда можно понять, что еще до приезда в Женеву у меня появилась враждебность к женевским меньшевикам и желание защищать Ленина. Абсолютной уверенности, что в своем поведении на съезде и после съезда он во всем прав, конечно, не было. Нужна была малость, один небольшой толчок, и такая уверенность создалась. На нее подтолкнул один человек. Если бы я не столкнулся с ним, я не объявил бы себя решительным сторонником Ленина. Не сделай я этого, Кржижановский не послал бы меня в Женеву, а не попади я в нее – не было бы и встречи с Лениным и целый период моей жизни был бы, наверное, совсем иным…

Кажется, в июне 1903 г. в число членов Киевского комитета вступил – не помню уже, откуда – приехавший товарищ, его мы звали Александром. Настоящая его фамилия Исув. Он занимал позднее видное место в меньшевистской партии и считался выдающимся «практиком». Фальшивый паспорт, с которым он появился в Киеве, возбудил подозрение полиции. Снятую им комнату он должен был поэтому оставить и искать ночлега у разных лиц. Для этого он довольно часто приходил ко мне, а кроме того, еще чаще нам приходилось встречаться, обсуждая всякие комитетские дела. Трудно себе представить две человеческие породы более разные, более противоположные, чем он и я. Он был до невероятности худ, слаб и, как труп, бледен. У меня бицепсы – 42 сантиметра в обхвате – наверное, толще его ноги. Он всегда был серьезен, угрюм, никогда не смеялся, изредка на губах пробегала тень чего-то отдаленно похожего на улыбку. А я, признаюсь, никогда не упускал случая повеселиться и посмеяться. Для него не существовало ничего, кроме революции и «служения рабочему классу». Революция захватывала и меня, все же было кое-что и вне ее. Он читал только марксистскую литературу, больше всего нелегальную, ее превосходно знал, и особенно историю революционного движения в России. Последнюю я знал плохо, но я читал многое другое, например историю философии. К этому моему чтению Александр относился с великим подозрением. Его глубоко возмущало, что я не считаю Плеханова философом. «Не по чину берете, критикуя Плеханова», – говорил он мне.

В нашей «компании» постоянно велись разговоры и споры о разных частях марксовой доктрины, и не всегда они приводили к славословию Маркса. Исув никогда в этих спорах не участвовал. Он считал их лишними, я бы сказал, «греховными». «Начали косточки Маркса промывать», – недовольно замечал он. В моей комнате были вещи, от которых он отворачивался с нескрываемым отвращением: тяжелые гири и штанги. Ему было непостижимо, что человек, называющий себя социал-демократом, даже просто интеллигентный человек, может увлекаться атлетикой, грубым «цирковым» делом – поднятием тяжестей. Такой человек, по его мнению, не может быть серьезным революционером. «Прочитайте биографии всех известных революционеров в мире и ни одного не найдете, кому в голову бы пришло ворочать гири». Найдя однажды у меня на столе «Так говорил Заратустра», Александр сказал: «Вы и это читаете?» – и брезгливо, точно это была какая-то похабная книга, ее от себя отстранил. Желая его подразнить, я стал доказывать, что у Ницше есть специально ему – Александру – посвященная глава – «О ненавидящих тело». Тело он, несомненно, презирал. Я считал его монахом. Я был уверен, что он никогда не знал женской ласки, отворачивался, бежал от нее.

В нашей квартире, да и во всей нашей группе, часто шли разговоры – почему мы участвуем в революции. «Участие в ней, – говорил Александр, – диктуется долгом пред угнетенным пролетариатом, мы должны отдать все наши силы для его освобождения, это принудительное веление совести». Никто из нашей коммуны и ближайших к нам товарищей не стоял на этой точке зрения. Мы находили, что служение революции, «общественному благу» не должно чувствоваться долгом, чем-то извне диктуемым, принудительным. Если это долг, обязанность, тогда те жертвы, которые личность несет при царском режиме, участвуя в освободительном движении, ей неизбежно будут казаться тяжелыми. Нужно так организовать свою психику, чтобы на все тяжелые испытания (тюрьма, ссылка, избиения) отвечать изнутри идущим: «Наплевать, я на это шел, я знал, чем это мне грозит». Вместо чувства «приказа», «веления» («ты должен») должно быть чувство свободного: «Я того хочу». «Хочу», идущего не от «я» эгоиста, а от развиваемых личностью альтруистических эксцентрических чувств («Очерк альтруистической морали» Гюйо очень читался!). Из нашей группы ленинцев по меньшей мере человек пять-шесть (два брата Зеланда, я, Пономарев, Мельницкий, кажется – Бьянки) строили свое «хочу» на Ницше и Гюйо. Вязалось ли это с «Что делать?» – особый вопрос. «Если участие в революции, – возражал Александр, – базируется не на долге, а только на «хочу», то ведь может наступить момент, когда вы скажете: не хочу». – «Да, – отвечали мы, – такой момент, теоретически рассуждая, может наступить, но если он наступит – неужели нужно будет тянуть революционную лямку по принуждению, под хлыстом?» Разговоры на эту тему обычно кончались тем, что Александр хлопал дверью и уходил. Он заявлял, что «никогда и ни при каких условиях из революции не выпадет. Те, кто участвует в ней по долгу, до конца жизни останутся революционерами, тогда как те, кто допускает уход из революции, этим самым обнаруживают, что у них к революции неустойчивое и подозрительное отношение».

Постоянные споры