Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

в соответствии с заранее данным текстом. Текст, который она записывает, обусловлен. Шимпанзе не пишет, она колотит. Машинистка не пишет – она сама оказывается машиной письма для кого-то другого. Писать при помощи машинки – это жест, в котором некоторые клавиши выбираются в зависимости от ряда орфографических, грамматических, семантических, информативных, коммуникативных и прочих критериев с целью произвести текст. Не исключено, что благодаря применению word processor мышлению удастся достичь еще более высоких степеней артикуляции. Если наблюдать за аутентичными жестами письма с помощью машинки, становятся заметны пускай и не сами эти критерии, но по крайней мере их выражения. Тогда говорят, что «видят», как кто-то мыслит. Интроспекция позволяет взломать идеологическое понятие «мышления» и тем самым сделать его более точным.

Кто пишет, тот выдавливает, выражает нечто. Этому соответствует понятие «выражение». Оно означает «надавливать на что-то при помощи чего-то». В этом конкретном случае значение очевидно: кто пишет, тот нажимает на бумажный лист молоточками пишущей машинки, снабженными буквами. Но «выражать» означает также выталкивать из нутра. Это значение в случае с жестом письма менее очевидно. Однако интроспекция подтверждает высказывание, что пишущий выдавливает сокрытую в нем виртуальность, преодолевая сопротивление множества слоев. Спрашивать тут: «Что за виртуальность?» – означает неправильно ставить вопрос, поскольку эта виртуальность будет реализована только в написанном тексте. Текст – это ответ, который пишущему заранее неизвестен. Фактически ответом на вопрос «что человек намерен выразить?» является сам жест письма.

Уместнее вопрос, как устроены те слои, сквозь которые нужно проникнуть, чтобы суметь нажать на клавиши машинки. Литературную критику можно разделить именно по этому критерию – глупая спрашивает: «Что он хочет сказать?», а умная спрашивает: «Преодолев какие препятствия, он сказал то, что только что сказал?» Препятствия эти многочисленны, а некоторые из них древнее письменности. Они относятся к ритмическим и формообразующим правилам, которые противостоят подлежащей выражению виртуальности и навязывают ей определенные структуры. Только проникнув сквозь эти слои, лишь когда виртуальность наталкивается на сопротивление слов, люди решают приступить к письму. До этого момента подлежащая выражению виртуальность равным образом могла пробиться к другим жестам – например, к музыкальной композиции или живописи. Поэтому, если мы говорим о письме, мы должны начать с сопротивления, которое оказывают слова.

Слова – в моей памяти. Они не только инструменты, которые впитывают в себя подлежащую выражению виртуальность и придают ей, так сказать, удобную для набора форму. Слова – это единицы, которые вибрируют и живут собственной жизнью. У них свой ритм, свои гармонии и мелодии. В своих корнях они хранят древнюю мудрость всей истории, наследником которой я выступаю. Они проецируют целый спектр коннотаций. Поэтому я не могу произвольно доставать из памяти слова, «подходящие» к той виртуальности, которую нужно выразить. Сначала я должен к ним прислушаться.

В моей памяти есть слова из разных языков. Они неодинаковы по значению. Каждый язык обладает собственной атмосферой и поэтому сам по себе является универсумом. Неточно говорить, будто я владею теми языками, что хранятся в моей памяти. Разумеется, я могу переводить, и в этом смысле я трансцендирую их все. И в этом же смысле я могу выбирать язык, на котором хотел бы писать. Но в другом смысле именно языки владеют мной, программируют и трансцендируют меня, поскольку каждый из них вовлекает меня в свой универсум. Я не смогу писать, не признав заранее господства слов и языков надо мной. Между прочим, господство это лежит в основе моего решения прибегнуть к жесту письма.

Сила слов так велика, что всякое слово без моего ведома вызывает целую цепочку других слов. Целая толпа слов может восстать против меня и ринуться на клавиши машинки. Подобное écriture automatique[1], такой «поток сознания» – это искушение и опасность, которой нужно беречься. Приятно погрузиться в поток слов, дать ему литься изнутри через пальцы на клавиши машинки, дать ему пролиться на лист бумаги, удивляясь музыкальной красоте слов, богатству их коннотаций и мудрости поколений, которая в них запечатлелась. Но я теряю себя в потоке, а виртуальность, настойчиво стремящаяся к тому, чтобы быть набранной на машинке, при этом растворяется. Повторим, писать – значит отдаваться колдовской силе слов и при этом до известной степени сохранять контроль над жестом.

Эта диалектика между словом и мной, между тем, что говорят слова, и тем, что я хочу написать, обретает совершенно иную форму, когда я принимаю решение говорить вместо того, чтобы писать. Когда я говорю, слова навязывают мне фонетические правила, и когда я их выражаю, они превращаются в звучащие тела и колебания воздуха. Это иная линейность, нежели линейность письма. Поэтому неточно говорить, что письменность – это запись звучащей речи. Транскрибирование магнитофонной ленты – это не написанный текст. В жесте письма диалектика разыгрывается между прошептанной sotto voce[2] речью и мной. Эта диалектика разыгрывается между мной и словами, которые еще находятся в сфере виртуального. Именно в этом состоит прелесть акта письма: он реализует слова. Быть писателем не означает в то же время быть оратором. Рапсод – не поэт. Против письма слова восстают иначе, чем против речи.

Моя работа начинается только после решения артикулировать прошептанные слова в форме букв пишущей машинки. Для начала я должен так упорядочить слова, чтобы выразить всё еще смутную мысль. Сами собой навязываются разные упорядочивания. Логическое упорядочивание: я убеждаюсь, что подлежащее выражению защищается от логического упорядочивания. То, чему предстоит быть выраженным, должно быть правильно нарезано. Затем грамматическое упорядочивание: я убеждаюсь, что два этих способа упорядочивания не всегда согласуются. Я начинаю играть с обоими способами упорядочивания и делаю так, чтобы подлежащее выражению проскочило сквозь противоречия логики и грамматики. Затем орфографическое упорядочивание: я открываю для себя чудо алфавитного кода. Функция запятых, знаков вопроса, возможность создавать абзацы, перепрыгивать через строки и прекрасная возможность так называемых ошибок правописания. (Вопрос: является ли осознанное нарушение правил ошибкой?) Разумеется, я совершаю все эти открытия, пока мои пальцы располагаются на клавишах машинки, а лист автоматически сдвигается машинкой. Подлежащее выражению выражает себя в процессе этой игры, оно реализуется. Поэтому в процессе письма я с удивлением открываю для себя то, что хотел написать.

Неверно говорить, что письменность фиксирует мысль. Письмо – это вид мышления. Нет мышления, которое не артикулировалось бы каким-нибудь жестом. Мышление без артикуляции – это всего лишь виртуальность, а значит, ничто. Оно реализуется исключительно посредством жеста. Строго говоря, до совершения жестов невозможно мыслить. Жест письма – это трудовой жест, благодаря которому мысли реализуются в форме текста. Обладать незаписанными мыслями – означает не обладать ничем. Кто говорит,