Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

что не смог выразить свои мысли, тот говорит, что у него не было мыслей. Всё дело в акте письма, всё остальное – миф. В жесте письма так называемая проблема стиля – это не второстепенный вопрос, это сама проблема. Мой стиль – это то, как я пишу, то есть он – это мой жест письма. Le style, c’est l’homme.

«Мышление» выражает себя в самых разных жестах. Но письмо – со свойственной ему прямолинейностью и внутренне ему присущей диалектикой между словами прошептанных языков и тем сообщением, которое нужно донести, – занимает особое место среди жестов мышления. Это «официальное мышление» западных стран. Строго говоря, история начинается с появлением жеста письма, а Запад – это общество, которое мыслит посредством написанного. Всё это скоро изменится. Официальное мышление набирающей вес элиты всё чаще выражается в программировании кибернетических баз данных и вычислительных систем, которые обладают иной структурой, нежели жест письма. А массы программируются посредством технических образов кода и в этом смысле вновь делаются безграмотными (системному аналитику не нужно писать, компьютер функционирует без алфавита, а массовому человеку необязательно читать – телевидение информирует его без букв). Жест письма вскоре станет жестом архаическим, через который выражает себя способ бытия, устаревший в силу технического развития.

На это развитие можно смотреть оптимистически. Фактически жест письма – жалкий, примитивный, малоэффективный и дорогостоящий жест. Алфавит, как по репертуару, так и по структуре, – код, слишком ограниченный для уверенного в себе мышления. Кроме того, инфляция письменных текстов обесценила жест: каждый стал писателем, и всё это уже не выглядит таким уж особенным. Стало очевидно, что вставшие перед нами проблемы требуют, чтобы мы осмысляли их при помощи кодов и жестов гораздо более рафинированных, точных и богатых, чем алфавит. Мыслить нужно посредством видео, аналоговых и цифровых моделей и программ, при помощи многомерного кода. Поэтому письмо неэффективно, а также не имеет ценности с точки зрения выражения экзистенции. Пора это признать и сделать выводы, например, изменив педагогические программы начальной школы.

Всё это верно. И всё-таки есть те, кто не в состоянии постичь этой истины. Архаические существа, в которых слова прошептанного языка звучат столь громко, сильно и обворожительно, что они не в состоянии сопротивляться искушению записать их. Они, конечно, знают, что им приходится совершать линейный, жалкий, одномерный жест. Но они не могут ощутить этой ничтожности. Для них языки с их виртуальностями настолько богаты, что вся литература мира едва-едва начала выводить это богатство на свет, и в случае письма для них не может идти речи об arte povera. Они знают, что письмо больше не стоит затраченных усилий. И всё же они пишут. Мотив их не в том, чтобы информировать других, как и не в том, чтобы обогатить коллективную память, хотя они и могут это утверждать. Это абсурдно: они едва ли выносят жизнь без письма, потому как без письма в ней мало смысла. Об этих архаических существах можно сказать: scribere necesse est, vivere non est.

Четвертая глава

Жест говорения

Сложноустроенные органы внутри и вокруг рта – язык, нёбо и губы – двигаются таким образом, что воздух вокруг них колеблется и совершается кодификация систем, называемых языком, – в этом ли состоит жест говорения? Действительно ли особые органы «используются» для говорения так же, как желудок для переваривания? Или же дело обстоит так, что человек использует эти органы для говорения так же, как авторучку используют для письма, что означало бы, что в ходе человеческого становления эти органы развивались как функция говорения? Базируется ли учреждающая язык конвенция на органах речи, или же сами эти органы образовались благодаря этой конвенции, а может, иначе – складывавшаяся конвенция и анатомическое развитие рта обуславливали друг друга? «Реализовали» ли речевые центры головного мозга основополагающую языковую конвенцию, или же, наоборот, сами эти центры развились благодаря речевой практике? И поскольку речевые органы следует рассматривать в контексте всего тела (например, с учетом грудной клетки), а речевые центры головного мозга – в контексте всего мозга (например, с учетом центров, ответственных за письмо), следует ли считать тело в целом производителем языковой конвенции, а вместе с тем – и так называемого духа? Или же тело в целом и органы речи в частности следует считать синтезом материи и духа, историческим развитием, в ходе которого языковая конвенция и организм млекопитающего животного попеременно оказывали друг на друг влияние? Так, чтобы стало возможным утверждение, что на всякий орган, например желудок, можно смотреть как на принадлежность говорящего млекопитающего тела? И наоборот, что всякая языковая конвенция – даже самая формальная, как, например, символическая логика, – должна считаться достижением млекопитающего животного с большим пальцем? Означает ли это с неизбежностью, что никакое другое млекопитающее говорить не может из-за того, что его голосовые связки устроены не так, как нужно, или же следует, напротив, сказать, что голосовые связки человека подходящие, потому что они были сформированы специфическими функциями языковой конвенции (например, логическими функциями)? В связи с этим возник вопрос, почему другие животные не говорят, или если всё-таки говорят, то мы их «не можем понять», потому что их голосовые связки (или антенны, или псевдоподии) были сформированы конвенциями иного рода (иным духом)? Короче, следует ли понимать жесты говорения исходя из тела, из духа, из биологии, из истории, из фонетики, из говорящего, из говоримого – слово, исходя из говорения, или говорение, исходя из слова?

Стоит кому притаиться, чтобы поймать слово в момент, когда оно вырывается из уст, попытайся кто подстеречь его, прежде чем оно будет выплюнуто (это и означало бы понять жест говорения), тот обнаружит, что всегда не хватает какой-нибудь секунды. Слово уже где-то и как-то сформировалось, прежде чем быть выговоренным, где-то позади уст, где-то непосредственно до и непосредственно перед, а не где-то и когда-то в далеких сферах вечных идей или истории человечества. Скажем так: слово образовалось где-то в голове, непосредственно перед тем, как сложноустроенные органы речи пришли в движение. Значит, именно там и нужно искать жест говорения. Может, вообще не слишком правильно спрашивать, исходя из чего нужно пытаться уловить слово (будь то наука или опыт), а вместо этого оно само должно высказать, откуда оно просится быть пойманным. Предоставить слово самому слову, как оно образовалось за устами и до выговаривания. Да и вообще, быть может, проще дать слово всему остальному, чем самому слову.

Рильке говорит о пророке, что тот извергает слова, как вулкан извергает камни, и что он делает