Жесты. Феноменологический набросок - Вилем Флюссер

наших рук исключает их конгруэнтность в трехмерном пространстве предметного мира. Мы можем спроецировать четвертое измерение «по ту сторону» мира, чтобы получить модель для жеста завершенного делания: «Бог как творец». Созидатель, чьи руки достигают полной конгруэнтности в «трансценденции» сотворенного им мира. Шаровидное существо у Платона непостижимо. И всё же не нужно проводить специального теологического исследования, чтобы согласиться с тем, что сама эта модель – продукт отдельно взятого жеста человеческого делания. И таковы любые образцы – они продукты пары наших рук. Поэтому невозможно приблизиться к жесту делания при помощи моделей, не угодив при этом в порочный круг. Этот жест нужно рассматривать без моделей. Это значит, что нужно предпринять феноменологическое усилие. И это не просто, потому что мы и есть жест делания. Это значит предпринять усилие с целью понаблюдать за самими собой как делающими, как homines fabri. Мы должны стать обитателями Марса.

Наблюдая за нашими руками, житель Марса, пожалуй, испытал бы сильное отвращение, как и мы, когда наблюдаем за движениями паука. Наши руки практически никогда не находятся в покое – они напоминают пауков с пятью лапками, которые беспрерывно ощупывают мир и его содержимое, без конца шевелятся, копошатся и трогают. Неприятно будет обитателю Марса встретить на Земле и те сущности, что подобны нашим рукам: органы восприятия, атакующее и оборонительное вооружение, средства коммуникации. Но ему не встретится ничего столь же голодного, постоянно находящегося начеку и готового к прыжку, как наши руки. Этот вызывающий отвращение способ быть в мире принадлежит исключительно человеку.

С точки зрения порядка, гармонии и совершенства, то есть с нечеловеческой точки зрения, руки чудовищны, поскольку их неутолимая жажда, их активное любопытство угрожает любому порядку. И действительно, внутри порядка вещей руки действуют как агенты провокации и подрывной деятельности, они внедрились в природу и разлагают ее, и, как противоестественные, они отвратительны, с ними что-то неладно. И совершенно ясно, что руки – это один из способов, которым мы, люди, существуем в мире. Мы, люди, неизбежно должны вызывать отвращение у других животных (за исключением разве что собак).

Наши руки движутся почти безостановочно. Если бы нам удалось запечатлеть – скажем, на видеопленку – линии, которые крест-накрест прочерчивают наши руки, у нас была бы картина нашего бытия-в-мире. В действительности у нас есть такое видео – мир культуры. Это мир, в котором тысячелетиями фиксировались траектории наших рук, пускай они и видоизменились под действием сопротивления, которое предметный мир оказывает движениям наших рук. И, разумеется, мы со своей точки зрения считаем его символом красоты.

Сложность жеста делания такова, что любые его описания смешны. Но из дидактических соображений можно разложить жест на простые фазы. В этом упрощении жест делания предстает примерно таким: обе руки тянутся к предметному миру. Они хватают предмет. Они выдергивают его из его окружения. Они надавливают на предмет с двух сторон. Они изменяют его форму. Упрощение в том, что внимание сконцентрировано на руках. Ведь очевидно, что в жесте делания принимает участие всё тело целиком (а на ином онтологическом уровне и «дух» – на случай если нельзя обойтись без того, чтобы вводить его в игру), и всё же упрощающее внимание подсвечивает только руки, а всё остальное оставляет на размытой и затемненной периферии зрительного поля.

Поэтому в первую очередь руки тянутся к миру, они расставлены, пальцы растопырены, ладони повернуты друг к другу. Нам знаком этот жест. Это жест приветствия, принятия, открытости будущему. Можно было бы назвать его «жестом восприятия». Но не дадим обмануть себя его кажущимся дружелюбием и покорностью: восприятие – это не непорочное зачатие. Это насильственный, активный жест. Он причиняет миру насилие, потому что разделяет мир на ту его часть, которая находится между ладонями (и которую он принимает), и ту, что оказывается по другую сторону (и которую он отвергает). Он действует на будущее, поскольку открывает канал, по которому одни события потекут свободно, а другие будут исключены. Это жест разделения, в кантианском смысле «категориальный» жест. Он улавливает предметный мир категориями, которые были открыты в жесте восприятия.

Когда руки определили себе поле действия, они начинают двигаться навстречу друг другу, пока что-нибудь не остановит их движения. Разумеется, их может остановить много что, ведь предметный мир «наполнен». Даже если это будет воздух, сквозь который скользят руки. И всё же, когда нечто не оказывает рукам достаточного сопротивления, когда рукам удается без всякого усилия двигаться сквозь это нечто, рассеивая его, руки не относятся к нему всерьез. Для них это не предмет. Потому что дело в империалистическом, властном жесте, который презирает мир и овладевает им, если тот не сопротивляется. Такой мир состоит из мошек, которых руки отгоняют при движении навстречу друг другу.

Бывает, что в ходе сближения руки совсем не наталкиваются на препятствия; они воспринимают «ничто». Такой жест будет «пустым». Но бывает и так, что руки наталкиваются на нечто такое, что мешает им продолжить свое движение. Тогда открываются две возможности. Руки могут либо отдернуться, либо продолжить настойчиво двигаться навстречу друг другу. В первом случае мы имеем дело с жестом испуга, бегства, избегания или жестом неприятия, отвращения, и такие жесты не составляют темы настоящего рассмотрения. Нас интересует, как ведут себя руки в альтернативном случае. Они начинают ощупывать предмет кончиками пальцев, они двигаются вдоль его контуров, взвешивают его на ладони (оценивают его), перекладывают его из одной руки в другую (раздумывают над ним). Это «жест постижения», или «схватывания». При этом речь не идет (несмотря на утверждения нашей научной традиции) о «чистом» жесте «объективного» наблюдения. Верно, что руки не заинтересованы в самом предмете, который они схватывают; они «играют с ним», и в этом состоит специфически человеческое поведение. Тем не менее один интерес у них есть: они хотят встретиться. Они не заинтересованы в предмете «самом по себе», разумеется: предмет интересует их как «проблема», как препятствие. Жест схватывания не является «чистым», он не созерцателен. Он «практичен», у него есть намерение, как и у всякого другого жеста. Чистого схватывания не существует; «чистая» наука – это миф.

Жест схватывания практичен. Ему не нужно схватывать в предмете всё. Такая цель была бы абсурдна. Руки никогда не смогут схватить предмет со всех сторон, потому что всякий предмет с практической точки зрения обладает бесчисленным количеством сторон. Поэтому предмет «конкретен»; практическая неисчислимость сторон делает его единственным в своем роде и несравнимым с другими. Но руки не зависят от абсурда тотального познания предмета – чтобы встретиться, им достаточно ухватиться за те стороны,