Россия на экономических фронтах Первой мировой войны - Андрей Юрьевич Павлов

торговле, политика государственного регулирования в области промышленности, сельского хозяйства и транспорта, а также роль экономики в контексте причин и последствий войны[105]. Отдельный пласт работ посвящен вопросам динамики развития продовольственного рынка и социально-экономического положения страны в 1914–1918 гг.[106]

Практически всем этим трудам свойствен специфический отпечаток времени: как и в исследованиях военно-стратегического и военно-тактического характера, содержание и оценки в представленных работах были продиктованы необходимостью времени: сами исследователи отмечали высокую практическую значимость проделанной ими работы. Например, Н. Д. Кондратьев, считавший свой фундаментальный труд скорее теоретическим исследованием, писал: «Поскольку людям свойственно пытливо всматриваться в горизонты грядущего, изучение указанного исключительного исторического периода приковывает внимание к себе как к отправному этапу и определяющему фактору этого грядущего»[107].

Сами исследователи отмечали сложность определения явления экономической войны, объясняя это тем, что «в понятие и термин экономической войны вкладывается различными авторами самое разнообразное содержание»[108]. Наиболее точным в определении рассматриваемого феномена был Е. Святловский; под экономической войной он понимал меры, «которые имеют целью путем экономических средств парализовать военную мощь противника, или путем военных или экономических средств нанести удар по экономике противника»[109]. Е. Святловскому свойствен особый акцент в понимании объекта экономической войны. В отличие от российских/советских и зарубежных коллег, он понимал под ним не столько объекты инфраструктуры, промышленного производства, торговые связи и т. д., сколько «само население»[110].

Особое внимание уделялось экономической блокаде Германии. Усилия британцев по «экономическому удушению» неприятеля оценивались достаточно высоко[111]. П. В. Гельмерсен убеждал, что «не поражения на суше или на море, а следствия голодной блокады поставили германский народ на колени перед его победителями»[112]. Практическую значимость таких исследований Гельмерсен и Иоффе рассматривали в контексте несовершенства и откровенной слабости механизмов международного права в сфере морской торговли в годы Первой мировой войны. Это было связано с тем, что Советская Россия испытала на себе все тяготы блокады со стороны Антанты, что заставляло пристально изучать как методы «голодной блокады» в отношении континентальной державы, так и методы противодействия ей[113], поскольку, как утверждал Иоффе, «последовательное нарушение всех международно-правовых норм и обязательств во время войны является прекрасной иллюстрацией того, в какой мере можно рассчитывать в будущем на “законность” капиталистического общества в случае нового мирового конфликта»[114].

Невысокой оценки удостоились действия царского военного и политического руководства в вопросе институционализации усилий в процессе экономического противостояния. Отмечалась, например, запоздалая активность в вопросе создания специального органа, на который можно было бы возложить сбор «различными ведомствами сведений об экономической жизни… противников»[115]. Такие планы появились только в самом начале 1917 г. и не получили должной поддержи[116].

М. Нахимсон и Я. А. Иоффе в общих чертах описывали действия царского правительства в отношении международной торговли, иностранных подданных и их активов на территории России[117]. Указанные меры не подвергались глубокому изучению, видимо, вследствие малой вероятности повторения ситуации, при которой в новых социально-экономических реалиях СССР иностранные собственники предприятий обеспечивали бы тысячи рабочих мест для советских граждан, в том числе в стратегических секторах экономики. Исследователей тревожили преимущественно те аспекты, знание которых позволило бы дать универсальные рекомендации военно-политическому руководству в свете возможной будущей войны. Такие «рецепты» были озвучены в фундаментальном труде С. Н. Прокоповича уже в 1918 г.: «Сила страны – во всестороннем развитии ее производительных сил, ее промышленности и сельского хозяйства, а не в таком состоянии народного хозяйства, при котором и войне разорять нечего»[118]. В авторском тезисе была очевидна неприязнь к концепциям А. А. Гулевича и И. С. Блиоха. В данном отношении молодая советская экспертная литература разрывала любые связи с предвоенными рассуждениями о России, «сильной в своей слабости», выразителем чего (помимо Прокоповича) стал П. Шаров. Предвидя высокую вероятность блокады СССР (в том числе частичной)[119], он отстаивал тезис о необходимости обеспечения независимости от иностранных рынков и иностранного сырья[120], а также декларировал важнейшую задачу построения хозяйства «индустриального аграрного типа», которому не будет угрожать блокада[121]. Изучая феномен экономической войны, пройдя опыт блокады стран Антанты, высоко оценивая эффективность мер, принятых Британией против Германии, советские исследователи уже в 1920-е годы делали вывод о необходимости построения самодостаточной хозяйственной системы, способной во время испытания войной закрывать потребности фронта и тыла.

Уникальной чертой межвоенного периода следует также считать определенную транспарентность: в Советской России / СССР публиковалась иностранная литература, имевшая прямое отношение к обозначенному в теме нашего исследования вопросу. Примечателен подход некоторых издателей к подобной деятельности. Например, потребность в публикации монографии Р. Клауса «Война и народное хозяйство России (1914–1917 гг.)» объяснялась издателями, в частности, так: «Мы вынуждены обращаться к “варягам” за простым информационным материалом сомнительного качества»[122]. Высоким значением нейтральных скандинавских стран в качестве базы снабжения Германии сырьем обосновывался интерес для командного состава ВМФ СССР монографии М. Консетта «Триумф невооруженных сил (1914–1918 гг.)», подписанной в печать на второй месяц войны с гитлеровским Рейхом[123].

Глава 2

Совмещая несовместимое в торговой политике: экономическая война и внешняя торговля

Незадолго до начала Первой мировой войны известнейший российский экономист начала ХХ в. П. Б. Струве в начале своего курса лекций по торговой политике России так определил эту сферу государственной деятельности: «Под торговой политикой в широком смысле разумеется вообще всякое государственное воздействие на торговлю и слагающиеся в ней общественные отношения. В более же узком смысле слова под торговой политикой понимают внешнюю торговую политику. Внешнюю торговую политику можно определить как совокупность воздействий государства, направленных на создание особо благоприятных условий для торговых интересов членов данного государственного целого в их отношениях к членам других государственных целых»[124]. В мирное время, действительно, политика любого государства в области внешней торговли была призвана обеспечивать прежде всего экономические интересы страны, однако в условиях войны ситуация менялась. На первое место выходила главная цель – победа над противником, все остальные отходили на второй план. В то же время совсем отказываться ради этого от внешней торговли было нецелесообразно с точки зрения обеспечения как экономических, так и политических интересов. В данной главе речь пойдет о том, как российское правительство в условиях сохранения внешнеторговых отношений с союзными и прежде всего с нейтральными странами стремилось обеспечить эффективность действий в экономической войне против Центральных держав.

2.1. Запреты на экспорт «по обстоятельствам военного времени»

Вопрос о введении чрезвычайных мер по ограничению внешней торговли Совет министров Российской империи рассматривал 30 (17) июля, в условиях уже объявленной частичной мобилизации, но еще до того, как она стала всеобщей. Инициативу проявил министр