Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

подозрительностью относились к новым идеям, а торговля, как они считали, подрывала отечественные ремесла и честность народа, в архаические времена Спарта мало чем отличалась от других греческих городов. Ранние спартанцы делились расхожими мифами (и обогащали их), а также поэтическими произведениями, танцами и песнопениями, которые распространялись по обширным просторам эллинистического мира, служа его объединению.

Статуя куроса времен греческой архаики показывает сильное влияние Египта на искусство ранней Греции. Фото: Ф. Матышак, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Если в распространение идей Спарта вносила свою лепту, то распространению товаров ее географическое положение явно не благоприятствовало. Занимавшая плодородную долину реки Эврот, она располагалась внутри полуострова. Даже впадающее в залив Лаконикос устье Эврота не сулило торговым судам легкого доступа к Спарте: чтобы достичь гавани, кораблям приходилось подвергаться опасностям коварных морских стихий на пути вокруг по крайней мере одного из трех скалистых мысов, которыми ощетинилась южная оконечность Пелопоннеса. Морем добираться в Спарту было удобнее всего с востока, тем более именно в этой стороне располагалось большинство ведущих торговых центров архаической, а позже классической Греции. Но морской путь между Спартой и городами к востоку от нее был отнюдь не безопасен, поскольку требовалось обогнуть далеко выдававшийся в море коготь Пелопоннеса — скалистый мыс Малея, который пользовался дурной славой у моряков античного Средиземноморья из-за часто налетавших штормов и кораблекрушений.

Вид на этот ландшафт со стороны Дельф снова показывает нам, насколько малопригодной была материковая Греция для жизни и сельского хозяйства. Фото: М. Бретертон

Тем временем соперники Спарты — Афины, Аргос и особенно Коринф — чем дальше, тем больше наживались на морской торговле. Даже далекий Сибарис в Южной Италии разбогател настолько, что его имя стало нарицательным для жизни в изнеженной роскоши и наслаждениях — сибаритства. Спарте же оставалось довольствоваться лишь жалкими крохами с этого барского стола. В силу своей географии она не имела надежд превратиться в торговую державу, а ее геология, воплощенная в бесплодных скалах горных массивов, тисками сжимавших ее тело, не оставляли шанса расти и богатеть на сельском хозяйстве, горном деле или каком-либо промысле. Одно оставалось Спарте — силой оружия вырваться из своего природного закута и сделать себя военной державой. Вместе с тем город развил в добродетель свое умение обходиться без вещей, которые все равно никак не мог заполучить. Вовсе не совпадение, что, как и Сибарис, Спарта дала начало имени нарицательному — «спартанец», — но с прямо противоположным смыслом, антониму слову «сибарит».

РОЖДЕНИЕ ДЕРЖАВЫ-ВОИНА

Хотя легенда достаточно внятно высказывается на этот счет и мы принимаем на веру, что Спарта сознательно называла себя дорийской, имея в виду свои наречие и обычаи, современные этнологи не могут с уверенностью утверждать, кем были дорийцы, какой была их численность и как у них складывались отношения с коренными ахейцами. Классический нарратив четко разделяет эти две этнические группы, однако спорным остается вопрос о том, было ли различие следствием разного происхождения или просто самоназванием народов, которые изо всех сил тянулись к нормальной жизни после хаоса «темных веков», накрывших Грецию после крушения микенской цивилизации.

В долине Эврота упадок носил характер столь глубокий и тотальный, что исчезли все поселения за исключением одного, которое продемонстрировало завидную стойкость и постоянство, — тех самых Амикл, в прошлом сопутствовавшей Менелайону деревни. И когда на оставшихся после «темных веков» руинах начала проклевываться новая жизнь, первые ее ростки появились вокруг Менелайона (тогда уже разрушенного), что естественно, поскольку эта область отличалась плодородными землями и находилась под надежной защитой гор. На западном берегу Эврота выросли четыре новых деревенских поселения: Питана, Месоя, Лимны и Киносура. Можно с достоверностью предположить, что первыми возникли парные деревни Питана и Месоя, а в дальнейшем они все больше объединялись в связи с необходимостью поддерживать в исправном состоянии общий акрополь — крепость последнего прибежища на случай войн и невзгод. С ростом населения по соседству с ними вскоре возникли еще две деревни, Лимны и Киносура.

Каким бы ни было их реальное происхождение, жители этих деревень сознательно называли себя дорийцами. В том имелся большой смысл, поскольку у дорийцев была общая канва, своего рода основа основ, объединявшая в единое целое племя и сообщество. Во главе каждого сообщества времен архаической Греции стоял царь, а ступенью ниже — узкая группа воинов-аристократов, которые в мирное время выполняли административные и судебные функции. Каждый спартанский аристократ был главой собственного кланового объединения (фратрии), куда входили его семейство, зависимые от него домохозяйства, включая домохозяйства зависимых от него семейств, а также земли, рабы и прочее имущество, оказавшееся во владении этого клана. Члены фратрии воспитывались вместе и вместе же пользовались общей собственностью. Каждый царь и каждая фратрия были связаны с определенным местом и потому образовывали «нити основы» для социальной ткани дорийцев.

Что до «нитей утка», то ими служили три племени — гиллеи, памфилы и диманы. Все дорийцы принадлежали к одному из этих трех племен, а значит, должны были благоволить и содействовать прежде всего своим соплеменникам, оказывая им предпочтение перед другими дорийцами и уж тем более перед греками вообще. Таким образом, от каждого требовалось хранить верность дорийцам в целом (тем, кто не входил непосредственно в его общину), а также своему царю и своему клану. Эта дуальная социальная структура хорошо просматривается в том, как в военное время строилась спартанская армия: ее главнокомандующим был царь, полки формировались племенами, а подразделения полков основывались на кланах. (Спартанцы выделялись уникальным устройством власти, поскольку у них было два царя, и благодаря этому дуумвирату один мог оставаться в стране и заниматься внутренними делами, пока второй вел войны на чужбине.)

В теории два спартанских царя являлись потомками близнецов Прокла и Еврисфена, исконных правителей Спарты, которые, как мы помним, обведенные вокруг пальца коварным Кресфонтом, упустили Мессению, когда посредством жребия делили между собой царства. В реальности же довольно-таки очевидно, что исконные цари Спарты происходили из династии Агиадов. Если принять за факт место их традиционного погребения близ деревни Питана, напрашивается вывод, что эти Агиады и были первоначальными правителями впоследствии объединившихся Питаны и Месои. Позже присоединившиеся к их конфедерации Лимны и Киносура на тот момент тоже успели объединиться под правлением царской династии Еврипонтидов. Эти две царские династии — Агиады и Еврипонтиды — совместно правили Спартой на протяжении почти всей ее истории.

Если доверять хронологическому списку спартанских царей, то в ранней Спарте каждый царь наследовал трон от своего отца, и эта модель преемственности власти ни разу не нарушалась еще с далеких времен Агиса или Еврипонта,