Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

Лишь те, которые рождают образ

И называют имя, что способно

Пощекотать, как солнце, нашу память.

О пряная лоза, о куст, о ветка,

Рождающая каждый год одно!

Но и в подобье не переусердствуй,

Оставь творенью маленькую странность,

Ту самую чудную непохожесть,

Что дарит нам сочувствие небес.

Ведь есть в твоей шкатулке, музыкантша,

Иные ароматы. И в повязке,

Обвитой вкруг чела, сверкают камни

Невиданные. О, верни, верни нам

Тот дар, которым мы пренебрегли!

Поэт у Стивенса прежде всего певец, музыкант – или слушатель музыки, потому что музыка – главная стихия мира. Созидание и разрушение, мир и раздор – всему этому соответствуют свои звуки, свои аккорды. Перелистать стихи «Фисгармонии» – все равно что пройтись по общежитию музыкального училища: столько ты услышишь гамм, распевок, обрывков мелодий, разнообразнейших инструментов – литавр, бубнов, клавикордов, скрипок, горнов…

Но при этом мир Стивенса не является чем-то эстетски чистым, непорочным. Это мир пыли, поднятой в воздух борьбой плоти и духа. Тут мы снова возвращаемся к названию первого сборника Стивенса: фисгармония – такой инструмент, который надо все время накачивать (ногой), чтобы он играл: гармония его неотделима от физического, телесного усилия.

Среди многих впечатляющих образов, которыми населена поэзия Уоллеса Стивенса, есть один, к которому поэт обращается в самые патетические минуты, в моменты слабости и одиночества. Это образ раввина, «рабби», учителя. Стивенс сам объясняет смысл этого образа в письме другу: «Под раввином я всегда подразумевал не представителя религии, а ученого. С детства я привык думать, что раввины – это люди, посвятившие свою жизнь накоплению мудрости. И я до сих пор верю в это. Не станем же мы так думать о католическом священнике или протестантском пасторе, которые для нас – исключительно религиозные фигуры».

Образ раввина в фольклорной традиции амбивалентен, в нем отражается не только мудрость, но и «комизм мудрости», – что так важно для Стивенса. В его раннем стихотворении «Le Monocle de Mon Oncle» этот образ раздваивается на «сумрачного раввина», угрюмого мудреца, который, всматриваясь в человека, приходит к выводу, что «люди – мясо в мясорубке мира», и на «розового раввина», который, отводя глаза от этих мрачных предметов, предпочитает изучать небесную природу любви.

Из русских поэтов (если попытаться найти у нас похожую фигуру) вспоминается Николай Заболоцкий. Понимаю неожиданность такой параллели и не пытаюсь что-то доказывать – предлагаю лишь обратить внимание на дрейф Заболоцкого: от авангарда, которым он был увлечен в молодости, к натурфилософской поэзии зрелого периода и от нее – к поэтике прощания последнего десятилетия. Таков же, в грубых чертах, и путь Уоллеса Стивенса. Так что не все определяется давлением среды. Есть, видимо, некая внутренняя логика, которая – без всякого нажима извне – провела Стивенса по траектории, во многом близкой пути Н. Заболоцкого. Я нахожу сходство и в самом психологическом типе этих поэтов – в озадачивающем контрасте прозаической маски (похож на бухгалтера, говорили про Заболоцкого) и скрытого за ней могучего воображения поэта.

Если поэтический перевод по сути своей не может быть прозрачным стеклом, но всегда является некой интерпретацией, то по отношению к переводам из Стивенса иного подхода нельзя себе и представить. Когда поэт сам по себе так непрозрачен, любая попытка сделаться прозрачным окажется негодной: читатель все равно будет думать (и справедливо!), что стекло мутное. Скрытность – не только вторая натура Стивенса, но его обдуманная поэтическая стратегия. В «Тринадцати способах увидеть дрозда» есть такие строки:

Не знаю, что выбрать —

Красоту звучаний

Или красоту умолчаний,

Песенку дрозда

Или паузу после.

На самом деле он умудрялся выбрать и то и другое. Стихи Стивенса часто загадывают загадки: так и надо, считал он, ведь читатель любит, чтобы его озадачили. К сожалению, свериться с ответом не просто. Единственная возможность – вызвать дух самого поэта. В общем, это и есть главный переводческий метод. Я тоже так делал, когда становился в тупик; и дух Стивенса, кажется, кивнул мне два или три раза – еле заметно, чуть-чуть. По большей же части он хранил незыблемое молчание.

Глава вторая. Эмили Дикинсон

«Я умерла за Красоту…»

Я умерла за Красоту —

   Но только в гроб легла,

Как мой сосед меня спросил —

   За что я умерла.

«За Красоту», – сказала я,

   Осваиваясь с тьмой —

«А я – за Правду, – он сказал, —

   Мы – заодно с тобой».

Так под землей, как брат с сестрой,

   Шептались я и он,

Покуда мох не тронул губ

   И не укрыл имен.

«Страницы книги – паруса…»

Страницы книги – паруса,

   Несущие фрегат,

Стихи быстрее скакуна

   В любую даль умчат.

Доступен даже бедняку

   Беспошлинный проезд.

Скитайся по миру, душа,

   Пока не надоест.

«Всё заново шуршит, растет…»

Всё заново шуршит, растет,

Цветет в моем саду —

И лишь по-старому поет

Залётный Трубадур.

Играют дети, мирно спят

Уставшие навек —

И снова – грустная весна

И пунктуальный снег!

«В такую пору – невзначай…»

В такую пору – невзначай —

Одна из улетевших стай

Вдруг прилетит назад.

И солнце – нам внушая дурь —

Льет золотистую лазурь

В открытые глаза.

Тепло – но краткому теплу,

Увы, не обмануть пчелу —

Прозрачный воздух чист,

Но лу́га поредел букет —

И медленно сквозь зябкий свет

Слетает зыбкий лист.

О таинство закатных дней,

Причастие родных теней —

Ужель разрешено

Мне твой священный хлеб вкусить —

Принять твои дары – испить

Бессмертное вино!

«Это – письмо, что