Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

степи со случайной попутчицей — Зовуткой и горькую мимолетную любовь. В «Поднятой целине» мы видим внешне схожую сцену — поездку Семена Давыдова с Варюхой в Миллерово на учебу. Как сдержан и целомудрен здесь Давыдов! Это уже не тот Давыдов, который вопреки собственному сознанию спешил ночью в степь на свидание с Лушкой. Давыдов, рабочий-путиловец, рядовой солдат Коммунистической партии, предстал в романе во всей своей силе, сложности и вместе с тем цельности характера. И даже, расставшись с ним, прочтя горькие строки о его гибели, трудно представить, что Давыдова нет. Он живет, и его скромная работа вошла в большой труд нашей партии.

Долго писалась «Поднятая целина». Все мы словно сжились и породнились с ее героями. Люди наших поколений невольно вспоминают то время, когда появилась первая книга «Поднятой целины». Не могу не вспомнить тридцать второй год. Еще не закончен «Тихий Дон», но в руках у нас первая книга «Поднятой целины». Помнится, как в Ростове-на-Дону, на «Ростсельмаше», в заводском парке, мы, члены литературной группы, каждый день главу за главой читали вслух «Поднятую целину». Книг было мало, поэтому день за днем после работы мы приходили в читальню, открывали очередную главу и начинали чтение. С каждым днем все увеличивалось количество желающих послушать главы этой замечательной книги. Нас обступали тесным кругом. А когда мы заканчивали, требовали продолжить чтение немедленно. Так мы прочитали вслух всю первую книгу «Поднятой целины». Сколько же прошло времени с той поры и какие испытания прошла наша страна и наши люди! И хотя действие во второй книге «Поднятой целины» происходит в годы «великого перелома», но от ощущения суровых авторских раздумий создается впечатление, будто все ее герои прошли через горнило войны, стали строже и мудрее.

Да, никогда не забыть чтение первых глав в читальне парка завода «Ростсельмаш»! Все события были тогда рядом, многие из нас их видели не только со страниц книги, но и сами были участниками коллективизации, видели эти события, возможно, и не так пристально, как видел их Шолохов, но, во всяком случае, совсем рядом, воочию.

Кто может объяснить работу писателя, да еще такого, каким является Михаил Шолохов? Его поторапливали, вздыхали, а он шутил, отмалчивался и продолжал оттачивать каждое слово романа. И вот наконец наступили заветные часы прощания с героями «Поднятой целины». Да простит меня Михаил Александрович, если я расскажу и о том, как мы в последние дни декабря 1959 года читали заключительные главы «Поднятой целины», еще не знавшие типографского набора.

Михаил Александрович попросил нас почитать вслух эти главы. Как когда-то в заводском парке, мы взволнованно читали последние главы. Шолохов сидел, неторопливо поглаживая рыжевато-седые усы, внимательно слушал, кое-где улыбался, словно удивляясь всему тому, что происходило с его героями, и недовольно останавливал каждого, кто вдруг захотел перемолвиться с товарищем. Он слушал, как бы взвешивая каждое произнесенное слово. Читать было нелегко, слезы душили нас. Мы расставались с Давыдовым и Нагульновым, с людьми, с которыми не хотели расставаться, но волей писателя, жестокой правдой жизни этому суждено было свершиться. Так мы и дошли до авторского отступления: «…Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульному, оттоптала им поспевающая пшеница, отзвенела по камням безымянная речка, текущая откуда-то с верховьев Гремячего буерака… Вот и все!» Но через боль, через гибель близких нам людей, через жесточайшие испытания люди шли дальше, люди продолжали жить.

Песней жизни, ожиданием новых встреч звучат заключительные слова романа: «Он долго стоял с непокрытой головой, словно прислушивался и ждал ответа, стоял не шевелясь, по-стариковски горбясь. Дул в лицо ему теплый ветер, накрапывал теплый дождь… За Доном бело вспыхивали зарницы, и суровые, безрадостные глаза Разметнова смотрели уже не вниз, не на обвалившийся край родной могилки, а туда, где за невидимой кромкой горизонта алым полымем озарялось сразу полнеба и, будя к жизни засыпающую природу, величавая и буйная, как в жаркую летнюю пору, шла последняя в этом году гроза».

…Вот и закончена «Поднятая целина». В ней снова и снова проявился великий талант Михаила Шолохова — писателя, бесконечно любящего людей, слитого всем своим сердцем с жизнью народа, хорошо знающего его, живущего его трудом, думами, свершениями и подвигами. Человечество получило новый шедевр — книгу, исполненную мудрой, суровой простоты.

Могучее дыхание шолоховского таланта все более захватывает советскую литературу и искусство.

Шолоховский талант, шолоховское настолько глубоко, внутренне обаятельно и человечно, что трудно подыскать ему какое-либо точное определение. Может быть, только одно — шолоховское. Да, шолоховское!

1960

ПОСЛЕ «ПОДНЯТОЙ ЦЕЛИНЫ»

Бывают речки маленькие и шумные, бегут с криком, швыряя во все стороны камни, все норовя что-нибудь зацепить да сбросить в воду: лодку — лодку, козу — козу, корову — корову, все одно, лишь бы что зацепить. Кончились дожди, и смотришь — нет речки, пересохла, так, мутный ручеек струится — ни воды напиться, ни рубаху постирать. А есть реки широкие, добрые, в которых на первый взгляд и течения нет; кажется, будто стоит вода на одном месте. Но это только кажется. Течение в таких реках глубокое и могучее, разливы полноводные, земли они орошают щедро, и жизнь вокруг них цветет яркая, созидательная. Живут люди на берегах таких добрых рек, трудятся, не жалеют сил, словно учатся трудолюбию и мудрому спокойствию у реки. На таких реках и гидроэлектростанции стоят, и бессчетные грузы переправляют; на берегах люди поселяются, новые города и поселки поднимают. Трудно человека сравнить с рекой, но невольно напрашивается такое сравнение, когда думаешь о Михаиле Александровиче Шолохове, выросшем на берегах тихого Дона. Вот действительно писатель, оплодотворяющий нашу родную литературу своим мудрым, глубоко народным творчеством. Недавно стал я свидетелем стихийно возникшего спора. Один из журналистов говорил:

— Могу понять, как пишет писатель Икс, как сочиняет писатель Игрек, почему в такой манере работает писатель Зет, но как пишет Шолохов, понять не могу!

— А что же тут непонятного? Он пишет просто, — возразил молодой журналист.

— Просто пишут многие, да не все их читают.

— Еще потому, что живет в деревне.

— Не в деревне, а в станице… Но не только в этом дело.

— А в чем же еще дело?

— Талант у него свой, особый, шолоховский.

— Это конечно, — согласился молодой журналист, видимо еще не совсем собрав воедино все определения шолоховского таланта.

И он был прав. Вряд ли найдется какой-либо современный литературовед или литературный критик, который сумеет объяснить, почему Шолохов пишет так, а не этак. Главное не в этом. Главное в том, что все, что пишет Шолохов, одинаково интересно и для академика и