Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Я уже ничего не боюсь после того, как вёз пьяную невесту на Лысую гору в прошлом году. Она всю дорогу пела про лешего. Громко. И на татарском. Я ничего не понял, но было страшно.

— А леший приходил?

— Нет. Только таксист. И она осталась недовольна. Потом в отзыве написала, что «место не магическое, водитель невнимательный».

Пытаюсь засмеяться, но из горла вырывается только хрип, похожий на всхлип. Смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат, ногти впиваются в ладони. Но внутри, где-то глубоко, внизу живота, уже пульсирует тот самый жар — запретный, тягучий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

Такси въезжает в город. Фонари, витрины, редкие прохожие, мусоровоз, сигналит какая-то машина. Обычная жизнь. Которая только что перестала быть обычной.

Зафар останавливается у моего дома.

— Приехали. Девушка, вы дойдёте? Может, проводить?

— Дойду, — говорю, расплачиваюсь картой, выхожу.

Ноги ватные, голова кружится, перед глазами плывут жёлтые круги. Поднимаюсь на пятый этаж без лифта, как всегда, но сегодня каждая ступенька даётся с трудом. Дышать тяжело, сердце колотится. Открываю дверь ключом, захожу в прихожую. Кощей встречает, трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. Бросаю рюкзак на пол, скидываю кроссовки, даже не разуваясь толком, просто выдираю ноги. Прохожу на кухню, наливаю стакан воды из фильтра. Пью залпом, обжигаю горло холодом, но не тушит тот жар, что разгорается где-то внутри.

Иду в ванную. Включаю свет, смотрю в зеркало — бледная, растрёпанная, под глазами круги, как у панды. Волосы выбились из пучка, свитер в смоле, на джинсах пятна от земли. Но зрачки расширены, и губы припухшие — хотя никого не целовала. Или целовала? Во сне? В фантазии? Трогаю губы пальцами — они горячие, чувствительные.

— Алиса, ты больная, — говорю своему отражению. — Ты просто переутомилась. Завтра всё пройдёт. Это был глюк. От коктейля, от настойки Вани, от недосыпа. Его нет. Его не существует.

Ложусь в кровать, не раздеваясь, даже джинсы не снимаю. Кощей прыгнул следом, сверкнув зелёными глазами, и устроился на подушке, прямо у меня на голове. Закрываю глаза и думаю: «Ну и дура же я. Самая дура из всех дур». А потом: «Но завтра, если он вернётся… я, кажется, не буду брызгать перцовым».

Сон не идёт. Лежу и жду — стука, шороха, голоса. Прислушиваюсь к каждому звуку: холодильник гудит, часы тикают, за окном проехала машина, где-то лает собака. Но в квартире тихо. Только кот посапывает и моё сердце стучит.

«Может, мне всё приснилось? — думаю. — Может, это была галлюцинация от смеси коктейля, настойки Вани и переутомления?»

Почти верю в это. Почти. Но когда закрываю глаза, снова вижу его. Он стоит на поляне, окружённый огненными цветами, и улыбается. Протягивает руку. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

— Нет, — шепчу в темноту. — Нет, нет, нет.

Но искра уже зажглась. И она не гаснет.

Глава 3. Договор, о котором не говорят вслух

Глава 3. Договор, о котором не говорят вслух

Восемь утра воскресенья. Просыпаюсь от того, что левое запястье чешется. Не просто чешется — горит, как будто туда приложили раскалённую монету. Тру глаза, сажусь на кровати. Кощей, который спал у меня на голове, недовольно фыркает и перебирается на подушку.

Смотрю на руку. Ожог. Чёткий, как татуировка, выведенная тончайшей иглой. Цветок папоротника — семь лепестков, переплетённые стебли, мелкие листья. Кожа вокруг розовая, воспалённая, но сам рисунок — тёмно-алый, почти чёрный в центре. И он слабо светится. Мерцает, как уголёк под пеплом.

— Нет, — говорю. — Нет-нет-нет.

Тру ожог пальцем — не больно, только тепло. Пытаюсь сковырнуть ногтем — бесполезно. Бегу в ванную, открываю кран, лью холодную воду. Тереть с мылом. Тереть с мочалкой. Тереть с солью, которая стоит на полочке для ванн. Ожог становится ярче, как будто издевается.

— Кощей! — ору. — Кощей, иди сюда!

Кот приходит, садится на пороге, смотрит своими зелёными глазами с выражением «ты опять дура, мама». Протягиваю ему руку. Он нюхает запястье, и шерсть у него на загривке встаёт дыбом. Он шипит. На ожог. Как вчера, когда вернулась.

— Вот именно, — говорю коту. — Это не глюк.

Возвращаюсь в спальню, натягиваю домашние штаны и старый свитер (тот самый, в котором вчера была на поляне — на нём до сих пор смола, но плевать). Иду на кухню. Варю кофе. Запускаю процессор, включаю новости на телефоне — какой-то мужик рассказывает про повышение ключевой ставки. Всё как обычно. Кроме того, что у меня на руке светится магический цветок.

Сижу за кухонным столом, пью кофе (арабика с корицей, без сахара — ритуал, который никто не отменит), и пытаюсь составить план. Пункт первый: вызвать священника. Пункт второй: вызвать экзорциста. Пункт третий: позвонить Лене и наорать на неё за книгу. Пункт четвёртый: проверить, не сплю ли.

Не успеваю перейти к пункту пятому, потому что из печной вытяжки слышится шорох.

Замираю. Печная вытяжка — это металлический короб, который идёт от плиты в стену. В сталинских домах такая штука была, чтобы запахи уходили. Ни разу ей не пользовалась, она просто висит, покрытая слоем жира и пыли. И сейчас из неё сыплется сажа. Прямо на мою чистую столешницу. А потом оттуда вываливается он.

Мужчина. Вчерашний. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, которая теперь стала серой от сажи. Волосы в пыли, лицо в чёрных разводах, но глаза всё те же — алые, горящие, как угли. Он вылезает из вытяжки, цепляется руками за края, подтягивается и спрыгивает на пол. Приземляется с глухим стуком, поднимает голову и улыбается.

— Доброе утро, — говорит он. Голос хриплый, будто спал в трубе.

— У меня нет трубы! — вскакиваю из-за стола. Стул падает, кофе расплёскивается. — У меня печная вытяжка! Это не труба! Ты как туда залез?!

— А печная вытяжка — почти труба, — он отряхивает рукава, сажа летит во все стороны. — Неудобно, узко, я застрял два раза. Но ритуал требует входа через очаг. А очаг у тебя — этот. — Кивает на вытяжку. — Прости за беспорядок.

— Беспорядок?!