Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

«суп плохой», «пальто дурацкое», «опять ты худой», «опять ты толстый», «не сутулься», «не умничай». Бедный русский язык, чего только на него не свалили.

На том конце было слышно дыхание. Кирилл больше не деловой. Уже не человек в чёрном костюме. Просто сын, которого мать внезапно выдернула за воротник из удобной взрослости.

— Мам, я сейчас выеду.

— Вот. Уже лучше. И йогурты не вези.

— Что привезти?

Она задумалась.

— Помнишь вазочку с камнями?

— Что?

— Ты мне в детстве камни таскал. Из сада. С прогулки. Из карманов. Я их складывала в синюю вазочку. Она где-то дома, в серванте, если ты не выбросил, когда делал мне ремонт без спроса.

— Не выбросил.

— Привези один.

— Камень?

— Да. Красивый.

— Мам, тебе что-то нужно из вещей? Документы, халат, зарядка?

— Кирилл.

— Да?

— Камень.

Он молчал. Потом сказал совсем другим голосом:

— Хорошо. Сейчас приеду.

Звонок закончился. В палате стало тихо. Лидия Аркадьевна выдохнула и откинулась на подушку.

— Вот, — сказала она. — Видите, доктор. А вы — «динамика неблагоприятная».

Павел не знал, что сказать. У него внутри что-то неловко сдвинулось. Не красиво, не возвышенно. Скорее как старая мебель, которую давно не двигали, и под ней обнаружилась пыль, потерянные монеты и чей-то забытый билет. Он подумал о Вере, дочери Селиванова. О том, что ей он позвонил уже после. О том, что иногда разница между «до» и «после» помещается в один звонок, одну кнопку, одну врачебную усталость.

— Вы правильно сделали, — сказал он.

— Я знаю. Мне вообще чаще надо было делать правильно, а не красиво. Но актрисы — глупые женщины. Мы слишком доверяем аплодисментам.

— Вы не глупая.

— Милый, я умираю. Не надо обманывать женщину в такой важный день.

Семён вошёл в палату. Павел хотел было остановить его, но почему-то не остановил. Санитар подошёл к тумбочке и положил на неё яблоко. То самое, красное, с жёлтым боком.

— Это зачем? — спросила Лидия Аркадьевна.

— Для натюрморта.

— Я не ем яблоки. От них зубы вспоминают молодость и обижаются.

— Тогда пусть лежит. Красное к красному.

Он кивнул на её помаду.

Лидия Аркадьевна внимательно посмотрела на него.

— Вы новый санитар?

— Новый для вас.

— А для себя?

— Для себя давно не новый.

— Женаты?

— Нет.

— Почему?

— Характер.

— Плохой?

— Большой.

Она засмеялась. Смех у неё был тихий, но настоящий.

— Вы мне нравитесь. У вас лицо человека, который много врал и наконец устал.

— А у вас лицо женщины, которая всю жизнь играла, но умереть решила без грима.

— С гримом, милый. Но без роли.

Павел стоял рядом и испытывал странное чувство: он был лишним и нужным одновременно. Врачебное дело закончено, человеческое началось, и он не знал, куда себя поставить. Обычно в такие моменты он выходил. Оставлял родственников, пациентов, священников, психологов, санитаров, кого угодно. Уходил туда, где боль можно было разложить на показатели. Но сейчас почему-то остался.

Семён взял стул и сел рядом с Лидией Аркадьевной. Без разрешения, но так естественно, будто она его давно ждала.

— Скажите, актриса, — спросил он, — когда страшнее: перед премьерой или перед смертью?

— Перед премьерой, конечно.

Раиса ахнула.

— Лида!

— Что «Лида»? Перед смертью уже всё понятно: зрители разошлись, занавес устал, буфет закрыт. А перед премьерой ты ещё думаешь, что можешь всё испортить.

— А здесь? — спросил Семён.

— Здесь я уже много испортила.

— Например?

Она посмотрела на яблоко.

— Сына любила неправильно. Мужа хоронила правильно, а любила тоже неправильно. Себя берегла для большой роли, которой не случилось. Всё думала: меня ещё позовут, заметят, скажут: «Лидия, как же мы без вас». А потом оказалось, что без меня прекрасно. Театр закрыли, на его месте магазин плитки. Я однажды зашла. Стояла там, где у нас была сцена, а вокруг унитазы. Красивые, итальянские, со скидкой. Вот она, слава, доктор. Сначала тебе несут цветы, потом на твоём монологе выбирают сантехнику.

Павел вдруг представил её молодой. Не старой, не больной, не в палате. В свете пыльных софитов, в плохом платье, с горящими глазами, с голосом, который держит зал. И мальчика в первом ряду, который смотрит на мать и не понимает, настоящая она или там, где все смотрят. У каждого пациента была такая сцена, которую врач не видел. В карте её не было. «Жалобы: слабость, боль, снижение аппетита». А должно было быть: «Жалобы: закрытый театр, сын с йогуртами, неотданная нежность, суп, названный плохим из-за одиночества».

— Вы себя простили? — спросил Семён.

Лидия Аркадьевна сразу перестала улыбаться.

— За что?

— За то, что не стали великой.

Павел посмотрел на Семёна резко. Это был опасный вопрос. Слишком точный, почти жестокий. Но Лидия Аркадьевна не обиделась. Она закрыла глаза и долго молчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Не простила. Глупо, да? Умирает женщина в городской больнице, сын едет за камнем, соседка вяжет шарф до соседней области, а она всё ещё думает, почему её не взяли в Москву.

— Не глупо, — сказал Семён. — Просто больно.

— Мне говорили, я талантливая.

— И вы поверили?

— Конечно.

— А потом?

— А потом жизнь сказала: талантливая, но не настолько.

Семён кивнул.

— Жизнь часто грубый режиссёр. Плохо объясняет задачи.

— А Бог?

— Что Бог?

— Он тоже режиссёр?

Семён посмотрел на неё с таким выражением, что Павел вдруг напрягся. Не было в этом взгляде ни мистики, ни сияния, ничего такого. Просто старый санитар смотрел на умирающую актрису, и в палате стало немного теснее от тишины.

— Нет, — сказал Семён. — Бог плохой режиссёр. Он слишком любит актёров и всё время даёт им свободу испортить сцену.

Лидия Аркадьевна улыбнулась.

— Тогда он дилетант.

— Возможно.

— Вы верующий?

— По обстоятельствам.

— Это как?

— Когда люди живут так, будто Бога нет, я начинаю верить за двоих. Когда люди начинают говорить от его имени, мне хочется уйти мыть лестницу.

Раиса перекрестилась снова, но уже не испуганно, а скорее на всякий случай. Мария Петровна тихо сказала:

— Хорошо сказали.

Телефон Лидии Аркадьевны завибрировал. На экране высветилось: «Кирилл сын».

Павел взял телефон, но она покачала головой.

— Сама.

Руки у неё дрожали. Она