Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Да?

— Мам, я еду. Нашёл вазочку. Там камней много.

— Привези самый некрасивый.

— Почему?

— Потому что красивый ты выберешь как взрослый идиот. А некрасивый, скорее всего, тот самый.

На том конце сын странно засмеялся. Почти мальчиком.

— Хорошо.

— И Кирилл.

— Да?

— Не покупай мне ничего.

— Мам…

— Ничего. Слышишь? Ни цветов, ни фруктов, ни этих твоих йогуртов с белком. Приезжай сам. Целиком. Без телефона в руке.

— Я понял.

— Нет. Но попробуй.

Она отключилась и закрыла глаза. Красная помада чуть смазалась в уголке рта. Павел взял салфетку.

— Можно?

Она кивнула. Он осторожно убрал лишнее. Очень маленький жест. Ничего медицинского. Ничего героического. Просто врач вытер женщине край губ, чтобы она встретила сына как хотела. И почему-то именно в этом жесте Павел почувствовал себя врачом больше, чем за весь утренний обход.

— Спасибо, — сказала Лидия Аркадьевна. — Видите, можете, когда не прячетесь за латынь.

— У нас давно почти нет латыни.

— Не разрушайте мне красивые представления о медицине. Умирающим нужны иллюзии.

— Вы сами только что требовали правды.

— Человек сложен, доктор. Особенно женщина с плохими анализами.

Павел улыбнулся. Не служебно. Слабо, устало, но улыбнулся. Семён заметил и ничего не сказал. Это было на него не похоже, и потому особенно раздражало.

Кирилл приехал через час сорок. Павел увидел его у поста. Мужчина лет сорока пяти, высокий, собранный, в тёмном пальто, с лицом человека, который умеет решать чужие беды по прайсу. В руках у него был маленький камень. Серый, кривой, с белой полоской сбоку. Он держал его неловко, двумя пальцами, как вещь, которая не вписывается в его взрослую жизнь. Ни цветов, ни фруктов, ни пакетов. Только камень.

— Я к Лидии Аркадьевне, — сказал он Наде.

— Вы сын?

— Да.

— Она ждёт.

Он кивнул, но не пошёл сразу. Посмотрел на Павла.

— Вы лечащий врач?

— Да.

— Я Кирилл.

— Павел Сомов.

Они пожали руки. У Кирилла была сухая ладонь, сильная, холодная. Рука человека, который много раз пожимал руки родственникам в самые неприятные дни их жизни и научился не задерживать прикосновение.

— Скажите честно, — сказал Кирилл тихо. — Сколько?

Павел посмотрел на камень в его руке.

— Не сейчас.

— Мне нужно понимать.

— Нет, — сказал Павел. — Сейчас вам нужно зайти.

Кирилл открыл рот, чтобы возразить. В нём уже поднялся взрослый, деловой, правильный мужчина, который привык всё контролировать: сроки, суммы, доставку, согласования, даже чужую скорбь. Но потом он посмотрел на камень. И взрослый мужчина отступил. Не исчез. Просто сделал шаг назад.

— Да, — сказал Кирилл. — Конечно.

Он вошёл в палату. Павел остался у двери, не заходя. Через приоткрытую створку было видно, как Лидия Аркадьевна повернула голову. Как сын подошёл. Как показал ей камень. Как она взяла его в ладонь, словно драгоценность. Как его спина вдруг потеряла деловую прямоту и стала спиной мальчика, который пришёл к матери за кулисы и спросил, настоящая она или там.

Павел хотел уйти, но не ушёл. Он стоял, пока Кирилл не сел на стул рядом с кроватью. Пока Лидия Аркадьевна не положила камень между ними на простыню. Пока он не убрал телефон в карман, даже не взглянув на экран. Пока она не сказала что-то, чего Павел не услышал, а Кирилл не наклонился и не прижался лбом к её руке.

Семён появился рядом бесшумно. В руках у него была тряпка. Всегда что-то в руках. Ведро, яблоко, швабра, тряпка. Как будто он не мог прийти к людям без простого предмета, чтобы не пугать их пустыми ладонями.

— Вот видите, — сказал он.

— Что?

— Камень доехал.

Павел усмехнулся.

— Вы считаете это чудом?

— Нет. Чудо — когда человек доехал вместе с камнем.

— Вы опять.

— Я всегда.

Они стояли у двери палаты. Внутри мать и сын молчали. И молчание это было не пустым, не больничным, не тем тяжёлым молчанием, которое появляется после плохих новостей. Оно было похоже на комнату, где наконец открыли окно. Пусть ненадолго. Пусть воздух всё равно пахнет лекарствами, мокрыми простынями и страхом. Но открылось.

— Семён, — сказал Павел.

— Да?

— Почему вы здесь?

Санитар посмотрел на него. Павел сам удивился вопросу. Он хотел спросить не про трудоустройство, не про график, не про отдел кадров. Он хотел спросить другое, и оба почему-то это поняли.

Семён вытер тряпкой подоконник. На подоконнике лежала пыль, серая, тонкая, как годы, которые никто не замечает, пока не проведёт пальцем.

— Потому что люди любят думать, что главное случится потом, — сказал он. — А потом обижаются, когда главное приходит без предупреждения.

— Это не ответ.

— Это начало ответа.

— А конец?

Семён посмотрел в палату, где Лидия Аркадьевна держала в руке серый некрасивый камень.

— Конец у каждого свой, доктор. Я только дежурю.

Павел хотел спросить ещё, но из ординаторской позвали его по фамилии. День требовал своего: карты, подписи, назначения, жалобы, звонки, живые, мёртвые, те, кто ещё не знал, к каким относится. Он пошёл, но на повороте обернулся. Семён стоял у двери палаты и почему-то смотрел не на Лидию Аркадьевну, не на Кирилла, а куда-то выше, туда, где над больничным корпусом висело серое мартовское небо.

Вечером, когда Павел уже почти забыл поесть и снова пил отвратительный кофе из автомата, к нему подошёл Кирилл. Он выглядел иначе. Не легче, нет. Легче такие вещи не делают. Но лицо у него перестало быть служебным.

— Доктор, — сказал он. — Мама просила передать.

Он протянул Павлу яблоко. То самое, красное, с жёлтым боком.

— Зачем?

— Сказала: «Пусть этот старый трамвай съест, а то совсем заржавеет».

Павел взял яблоко. Кирилл попытался улыбнуться, но лицо дрогнуло.

— Она уснула.

— Это хорошо.

— Она просила не будить.

— Не будем.

Кирилл кивнул. Потом вдруг сказал:

— Я ведь правда привозил йогурты.

— Бывает.

— Она их терпеть не могла.

Павел посмотрел на него.

— Тогда в следующий раз привезите камень.

Кирилл сжал губы, кивнул и ушёл к палате.

Павел остался у автомата. На яблоке была маленькая царапина. Он провёл по ней большим пальцем.