Балканы - Даниил Сергеевич Калинин

честным служакой, но! Есть у меня обоснованные опасения, что столкновение с австрийскими пограничниками мне не пережить — а Харитоныч наверняка будет защищать меня до последнего. Даже ценой собственной жизни… Правда, денег у меня самого осталось впритык — так что до Ужице я добирался на перекладных; в окрестностях его уже проездом полюбовался на руины древнего замка, венчающего господствующий над дорогой скалистый холм. Его построили ещё в средневековье — а взорвали всего-то с полсотни лет назад, в ходе боевых действий.

Жаль, конечно, замок с такой богатой историей — у него даже руины выглядят живописно…

Последние грошики я отдал Николе — вознице, нанятому в Ужице. Но положа руку на сердце — цена была совершенно справедливой! Ибо холмистые равнины западной Сербии, испещренные петляющими среди них грунтовками и покрытые ровным ковром сочно-зеленой травы, вскоре сменились натуральными горами — сверху донизу заросшие где смешанным, а где исключительно хвойным лесом. В моей памяти, надеюсь, теперь уже навсегда останется картина соснового леса, сквозь кроны деревьев которого пробивались луча поднявшегося из-за холма солнца… А сизая дымка, что окутывает безмолвные сербские горы на закате? А кристально чистая вода высокогорных рек и озёр? Она ведь даже на вкус какая-то сладковатая… А дорога, на отдельных участках словно бы стиснутая скалистыми теснинами⁈

Правда, я ведь не только же созерцал местные красоты. На особенно крутых подъемах приходилось не просто слезать с телеги Николы, но и толкать её сзади — помогая лошади и вознице, тянущей коня за хомут… Короче говоря, запоминающаяся во всех смыслах поездка, оставившая после себя массу впечатлений!

Впрочем, более всего я впечатлился Котроманом. Не какими-то архитектурными памятниками, вроде Ужицкого замка или Вышеградского моста, и не чудесами природы, коими я вдоволь насытился за время пути… Природа тут, можно сказать, «обычно красивая» — а дома? Дома сделаны хоть и из камня (в западной Сербии его в достатке), но пол некоторых из них и вовсе земляной. Ощущение тихой, патриархальной провинцильности накрыло меня вечером, едва мы въехали в подсвечиваемую лишь самыми редкими огоньками деревню! К тому моменту, повторюсь, у меня уже не осталось денег — потому я попросился на ночлег на сеновале. Хотя ведь без костра и походного навеса, или шинели на худой конец, такая ночёвка в горах грозила неминуемой простудой… Но что мне насморк или першащее горло, если завтра придётся рискнуть самой жизнью⁈

Однако моё предложение было мгновенно отметено; Никола отправил меня на постой в дом местного старосты, представив русским офицером! Так что для сна мне выделили самое тёплое и почетное место в доме, у очага — и накормили ужином, за которым собралась большая семья старосты… Печеный в печи картофель, кусочки которого поочерёдно окунали в расплавленное сливочное масло, приправленное тертым чесноком. Да хрустящий домашний хлеб — и солоноватый домашний сыр довеском к едва ли не обязательная сливовица… Вроочем, на закуску к ней также пошли обжаренные «чварци» — то есть свиные шкварки.

Конечно, не наш с Харитонычем белградский пир… Но было видно, что угощают меня с душой и несут на стол все самое вкусное, что есть в семье на момент времени. К тому же, староста пообещал уже утром забить молодого поросёнка… Но я отнекивался, как мог — невольно цепляясь взглядом за двух деток, взирающих на меня во все глаза из дальнего угла общей комнаты. Хорошенькие! Светленькие, голубоглазые, с простыми ясными лицами, они рассматривали меня, как совершенную диковинку… А я вдруг поймал себя на мысли, что именно к этим деткам и именно в их дом уже завтра хочу привести войну.

Нет, даже не так… Войну. С большой буквы.

Я все же не так хорошо помню историю Первой Мировой — но в памяти крепко отложилось, что австрияки «отличались» военными преступлениями. В Карпатах — геноцидом в отношении православных русин, где особенно жестоко преследовали местную интеллигенцию, выступающую за единение с Россией. По-моему, в ПМВ из стран Центральных держав одни лишь австрияки и отметились созданием концлагерей для гражданского населения… «Талергофа» и «Терезина» — там содержались русины.

Но чую, что и для сербов австрийцы «постарались» не меньше. Тем более, что на стороне Габсбургов сражались и католики-хорваты… Во Второй Мировой упражнявшиеся в том, сколько пленных женщин и детей зарежут за день «серборезами». И я железно уверен, что и в Первую Мировую за ними тянется кровавый шлейф военных преступлений… *

Конечно, подобные мысли посещали меня и ранее — особенно в Белграде, где молодые женщины кокетливо улыбались при виде русского офицера, а счастливые сербы предлагали мне выпить ракии. И тогда я каждый раз думал о том, что гримасса ужаса сменит радость на лицах этих открытых, расположенных ко мне людей — расположенных на одном лишь том основании, что я русский! Сменит сразу после того, как первые австрийские снаряды упадут на Белград… Но ведь они в любом случае на него упадут! Пусть не этой весной, пусть следующим летом — но упадут однозначно.

Однако если все сложится, как я задумал, болгары не в спину ударят, а встанут подле сербов плечом к плечу — как тридцать пять лет назад… Как и положено православным братьям. И сербы удержат фронт, и земля их не узнает австрийской оккупации, и тысячи женщин, детей и стариков выживут… И сама война продлится куда меньший срок.

Это не говоря уже о десяти миллионах моих соотечественников, сгинувших в годы гражданской… Хотя есть цифры и в двенадцать миллионов, и более высокие оценки.

Каждый раз эти мысли возвращали мне твердость и решимость довести задуманное до конца — в том числе заплатив за неё и собственной жизни. Да и что это за жизнь такая — без любимой женщины, без наших детей⁈ Так, существование… Весь смысл которому задаёт послезнание — и крошечный шанс исправить ситуацию для своей страны. Своего Отечества… Ведь я крепко рассчитываю, что сейчас война продлится меньший срок — а это сокращение потерь уже по всей Европе!

И что Второй Мировой при данном раскладе не случится. Хотя тут, конечно, никаких гарантий нет и быть не может…

Безусловно, я немного лукавлю — ведь если вдуматься, то жизнь Александра Константиновича Бредихина мне не совсем принадлежит. Вернее, совсем не принадлежит! Но тут я уверен железно — русский офицер, отправившийся добровольцем на Балканы, пожертвовал бы собой просто с восторгом…

Узнав, что стоит на противоположной чаше весов.

Одним словом, все свои сомнения я глушил усилием воли — и твердой уверенностью в своей правоте. Хотя