Балканы - Даниил Сергеевич Калинин

есть ощущение, что и Гаврило Принцип был уверен в своей правоте и отчего-то считал, что смерть эрцгерцога и его жены изменит что-то к «лучшему»… Но хрен с ним, с террористом! Тут ведь другое на кону — жизни людей, приютивших меня по доброте душевной.

Жизни их маленьких детей…

Я так и не сомкнул глаз этой ночью — ибо меня швыряло из стороны в сторону. Да, через год на эту землю все равно придёт война — и Котроман, и дом старосты окажутся на пути врага. И как сложится жизнь этой семьи — одному Богу известно… Но одно дело рассуждать о судьбах целых наций отстраненно — вот, благодаря моим усилиям погибнет не миллион сербов с «хвостиком» (а этот хвостик оценивается ещё в четверть миллиона только убитых, не говоря уже про инвалидов войны и сирот), а вдвое меньшее число братушек.

И совсем другое, когда понимаешь — ты своими же руками определяешь вот этих вот добряков с их милыми, светленькими детками (отдалённо напоминающих своих собственных), в то самое число «вдвое меньших потерь»… Каково⁈

Так что да — я не спал всю ночь. А когда на рассвете первые лучи солнца озарили чужой дом, и я разглядел иконы Спасителя и Богородицы в красном углу, я подошёл к ним… И бухнувшись перед Святыми образами на колени, ещё где-то с час, не меньше, горячо молился о данной конкретной семье, об их детях… Я никогда не был особенно уж набожным — но этим утром молился так, как никогда в жизни.

Пусть своими словами — но ведь от сердца…

Отец семейства, седовласый уже староста, хорошо говорящий по-русски, подошёл ко мне под конец молитвы — и с явным одобрением произнёс:

— Я слышал, что русские потеряли веру и забыли о Боге. Но теперь вижу, что сердце моё болело о том напрасно!

Серб произнёс эти слова с лёгким, едва уловимым акцентом — и явно от чистого сердца, с душой. Отчего у меня самого по сердце словно ножом полоснули… С трудом поднявшись с колен (ох, как затекли ноги!), я нашёл в себе силы посмотреть прямо в серые глаза старосты — после чего ответить:

— В ваш дом скоро придёт война. Очень скоро… Вам стоит уйти из деревни.

Старик, однако, лишь едва заметно усмехнулся:

— Это наша земля, брат… И война здесь не редкость. Но на этой земле жил мой дед, и его дед, и…

— Я понял тебя, отец! Понял! Но и ты пойми — я говорю серьёзно. Если за себя не боишься, так хотя бы детей и внуков вывезите… Пока есть время.

Серб, немного подумав, негромко спросил:

— И сколько времени есть?

— Не знаю, брат, не знаю… Но может статься, война начнётся уже сегодня.

Старик тогда на меня как-то странно посмотрел — но не как на умалишенного, нет. Он посмотрел на меня так, будто увидел меня впервые… Так, словно меня стоит бояться.

Впрочем, он ведь был прав, если действительно так подумал…

Я обернулся в последний раз, окинув взглядом оставшийся за спиной Котроман. А после сделал шаг вперёд — по направлению к пограничным заставам.

А затем ещё один, и ещё… И как ни странно, но с каждым новым шагом я сомневаюсь все меньше, а уверенность в правильности выбранного решения растёт.

Может потому, что оно действительно правильное? Может быть…

Но отчего тогда возникло ощущение, что в тот самый миг, когда я сделал первый шаг, в сердце моём что-то умерло?

*На самом деле сербов отправляли также и в Терезин. Но помимо него, для сербского гражданского населения австрияки организовали целый ряд концентрационных лагерей на территории Венгрии: Добож, Арад, Нежидер, Дьор.

Понятное дело, что концентрационными лагерями австрияки не ограничились — число жертв гражданского населения Сербии за один только 1914 год (то есть за пять первых месяцев войны) оценивается в тридцать тысяч человек. Это не только случайные жертвы боевых действий — очень часто убивали православных священников за распространение «духа восстания», практиковались казни заложников и семей «предателей», расстрелы женщин, стариков и детей. А что было в 1915-м, во время «ледяной Голгофы» сербов и их исхода в Албанию, и подумать страшно… Хорваты же действительно отметились убийством гражданских, включая и сожжение мирных жителей.

Это не считая повешенний, расстрелов, использования гражданских в качестве живых щитов, изнасилований, а также казней военнопленных…

Глава 4

Сербский пограничный пост меня откровенно не впечатлил. Такой же каменный дом, как и в деревне — ну может быть, немного больше. А так… Ни тебе узких бойниц для стрельбы, ни железной двери с крепким засовом, способной хоть ненадолго задержать атакующих. Короче, не дот и не опорный пункт, а обычная «времянка» для личного состава; вернее сказать, караулка.

Но телеграфный столб все же имеется…

На посту дежурило лишь пара сонных солдат, но ради меня они подняли командира; я прождал минут пять прежде, чем хмурый спросонья сербский офицер лет тридцати с лишним выбрался наружу — в наспех накинутом на плечи, но не застегнутом кителе. На подбородке трехдневная щетина… Дежурно бросив руку к голове, подав воинское приветствие, он быстро пробежал глазами по документам — после чего скосил взгляд на кобуру с «Наганом», и сквозь зубы процедил:

— Оставьте оружие здесь. На ту сторону с револьвером не пропустят.

В ответ я лишь дежурно пожал плечами:

— Попробую договориться.

Но серб вновь хмуро покачал головой:

— С бошняками бы договорились, но их сейчас заменили немцы.

— И почему же?

Однако на сей раз командир пограничного поста словно бы пропустил мой вопрос мимо ушей. Впрочем… Можно догадаться. «С бошняками бы договорились» — из этой фразы на самом-то деле можно сделать далеко идущие выводы… Граница в мирное время — это ведь не только и не столько даже про отважных пограничников с Мухтаром и злых диверсантов, коих они отлавливают. И тем более не про компактные фрицевские кладбища, что остались у каждой погранзаставы… Это вообще из другого времени и другой границы — пока ещё не существующих держав!

Нет, граница — это, прежде всего, про контрабанду… И мзду, что пограничная стража получает за «вовремя закрытые глаза». Так вот, судя по реакции командира заставы, серб с сербом всегда умели договориться — даже если серб этот мусульманин-бошняк. Главное, чтобы сошлись в цене…

Но видимо, в преддверии возможного конфликта австрияки прошерстили пограничную стражу, заменив надёжными людьми