Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

жидкости, отпускаю на волю излишки газов, споласкиваю лицо холодной водой. Спускаюсь в гостиную, кидаю полено в камин. И хожу по комнате, пока за окном не засветлеет новый день. Я жду свою жену, жду, когда в полседьмого раздадутся на лестнице ее шаги. Знаю, что нет ее в живых, но ни тело мое, ни мозг не привыкают к этому.

– Непросто это будет, соединить Оддо с Хиллеви и Яном Видаром. Совсем непросто, – сказала она. – Он ведь недоразвитый.

– Не говори о нем так.

– А как надо говорить?

– Называй его просто Оддо, и все. И больше никак не говори, это нельзя.

Он там в сарае. Я не сказал ему еще, что они едут. Его брат с сестрой. Как он относится к Хиллеви и Яну Видару, мне непонятно. Когда он только появился здесь, они с ним играли, потому что мама им велела, но типа как с собачкой. Ничего путного из этого не вышло, ни для них, ни для него.

Сидит себе в сарае. А на дворе тьма-тьмущая.

Я в ней много света вижу, говорит.

Наступили темные времена.

Крадучись накрыли нас, как ночная темень накрывает поле.

Сперва я заметил, что в доме Ингеборга держится края комнат. Обычно-то она всегда шагала напропалую. А теперь ковыляет вдоль стеночки. Потом увидел, что и одежда стала другая. Очень широкая. Ингеборга, носившая прежде юбки, платья и блузки в облипку, стала ходить в каких-то бесформенных хламидах. А в-третьих, взгляд. Раньше она всегда при встрече смотрела человеку прямо в глаза, а теперь – в пол. И последнее, что я понял: она стала гораздо раньше укладываться спать. Даже раньше меня.

Нет, Толлак, сказала она непривычно дряблым голосом, я ж не сегодня стала старухой. Поднялась со стула своего под книжной полкой, рядом с маминой лампой, он там так и стоит, я ничего не трогаю, поводила руками, как будто судорожно искала, чем себя занять, и неверной походкой поплелась вдоль стены к двери.

Я смотрел ей вслед в ужасе, я не узнавал свою жену. Потом услышал тяжелые незнакомые шаги вверх по лестнице, в спальню.

Ох-хо-хох.

Ничего-то мы не знаем, подумал я.

Да и ничего тут не поделаешь.

Коли жена хочет прилечь, муж не перечь.

Хиллеви и Ян Видар перешли в гимназию. Что тогда в доме творилось, все мимо них прошло. Оддо был дома, но не думаю, что он что-то заметил из тогдашних передряг.

Тяжелое время, больное, когда Ингеборгу накрыло мраком. Я мало что понимал и еще меньше спрашивал. Уходил и работал, уходил и гулял по полям, пережидал, пока все пройдет.

На это ушел год. Но потом в какой-то день прошло. Она снова смотрела людям в глаза, наряжалась, засиживалась по вечерам с книгами и звонила подружкам, смотрела телевизор и запросто шла через всю комнату наискосок, как раньше.

Мы выползли.

И мне не приходило в голову, что этот мрак внутри нее не испарился, а затаился.

Уж как я по ней скучаю, кажется, кровь из глаз слезами пойдет.

Случай десяти примерно летней давности.

Я колол дрова рядом с поленницей в углу двора. Была ранняя весна, появились первые яркие краски, света становилось больше с каждым днем. Тихий кусок жизни, долгие дни, слившиеся в один. Дети оперились и съехали из дома жить свою жизнь, на лесопилке работы было мало или вовсе никакой. Ударю топором и смотрю, как раскалывается под лезвием чурбан, монотонная работа, я такую люблю. Гляжу, Оддо идет, в куртке своей зеленой, с Вестмарки возвращается, значит. И что-то волочит за собой.

Я отложил топор и прищурился.

– Оддо?

– Да.

– Что ты делаешь?

За собой он волочил Билли, его лапы безжизненно скользили по грязи. Оддо дошел до меня и бросил Билли на землю. Его пристрелили выстрелом в затылок.

– Оддо, – спросил я спокойно, – это ты сделал?

Я нагнулся и погладил мертвого пса.

Оддо кивнул.

– Зачем ты это сделал?

Прошло довольно много времени, пока Оддо наконец ответил:

– Не знаю.

– Оддо, – сказал я, чувствуя, что во мне поднимается злоба, – так делать нельзя.

У меня руки чесались наподдать ему, в тот день я еле удержался.

– Иди в сарай, сиди там.

– Что ты с ним сделаешь?

– Закопаю, – ответил я, поднимая голос.

Оддо плачет очень редко. Я запомнил, как Ингеборга говорила, что у малого этого, как она частенько его называла, слезу не выжмешь. Но в тот день у него сорвало краны, он рыдал, и конца было не видать, он бегал в поле и звал, и звал Билли, а я и сделать ничего не мог.

Так я ничего и не понял. Что на него нашло, отчего он пса застрелил? Он его любил, курлыкал с ним, целыми днями они вместе ходили.

Через несколько дней я снова спросил.

– Оддо, поговори со мной. Зачем ты застрелил Билли?

– Ты, – ответил он.

– Я?

– Ты, да.

– Зови меня папа, – сказал я.

Но так не получилось.

Он звал меня Ты.

И вот сколько лет прошло, а он все еще ходит по осыпи и кричит, зовет Билли.

Взрыв охры всех оттенков. Октябрь. Осень та была теплая, жгуче теплая. Ингеборга только головой качала, доплето нам выдали, говорила она. Никогда этого слова не забуду – доплето. И так она красиво его нараспев произносила. Десятки лет тому назад дело было. У нас тут, на горе, и внизу в деревне только и разговоров было про теплынь неслыханную. Эльдар из мелочной лавки, ну тот, с деревянной ногой, говорил всем: простите-прощайте, лихом не поминайте, настают последние времена. Но он и по жизни дурак, изо всего сказки делает.

Меня на такое не купишь.

Думаю, не четырнадцать ли Яну Видару исполнялось той осенью? Если ему четырнадцать, значит, Хиллеви двенадцать должно было стукнуть в декабре.

Оддо постарше.

Я уже тогда устал от новых времен, которые нам достались. Я просыпался ни свет ни заря в мрачном расположении духа. Недовольство скоблило мне шкуру. Мне было ясно: если мир свернул на эту дорожку, возврата нет. Она зарастает в секунду. Ингеборге казалось, что у меня слишком негативный подход. У тебя слишком негативный подход, Толлак. Я вижу мир, какой он есть, отвечал я.

Наши с Хиллеви отношения охладились до зáморозков примерно как раз тогда.

Да, думаю тогда.

А с Яном Видаром? Не знаю. Я видел в нем столько черт его матери, что он казался мне сокровищем. Помню, я даже говорил про него сокровище, золотко. Не вслух, конечно, про себя. Вслух