Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Про те дни я ничего не помню наверняка.

Не думаю, что я спал, не думаю, что ел, пить точно не пил, шатался по дому и двору в несознанке, спрашивал себя, что это, что случилось и почему я жив, пытался соскрести с глаз страшные картинки, но куда там.

Через несколько дней кружения в своем собственном мраке, не знаю, через сколько, я позвонил детям. Хиллеви в столицу, Яну Видару в наш город.

– Я насчет мамы.

– Мамы?

– Да.

– Что с ней?

– Она пропала.

– Как пропала? Что ты имеешь в виду?

А был конец сентября, и осень в тот год стояла прекрасная.

– Она в пятницу пошла по ягоды, – сказал я. – Хотела далеко.

– Куда пошла?

– В пустошь. Хотела ягод пособирать. Вы ж ее знаете.

Тишина на том конце.

– Она хотела побыть на природе, – добавил я, – думала заночевать в старой дедовой хижине. В этом году такая роскошная погода, а вы же знаете вашу мать, она с хорошими погодами дружит.

– И?

– Она не пришла домой. Я ее искал, не нашел.

Они не хотели мне верить. Хиллеви заплакала, Ян Видар только молчал, они ничего не могли понять. Хиллеви сказала, что она же такая крепкая, сильная, а Ян Видар сказал, что это все на нее не похоже. Я кивал, поддакивал детям, да, говорил я, нет, говорил я.

Они сказали, что немедленно приедут. Потому что надо что-то делать.

– Надо, – сказал я.

И я подал заявление, что она пропала.

Оддо все дни никуда не ходил. Кажется, даже не дышал. Говорить ему, чтобы он рта не открывал, даже и не надо было, я кулак ему под нос сунул, и все.

С утра пораньше приехал ленсман, Борд Магнор. Он стоял посреди двора и тяжело пыхтел. Как же он на отца-то своего стал похож. Но как-то все в нем сдавлено: нос заложен, глотка заложена. Голос прохудился, дырявый, говорит Борд с натугой. Я всегда к нему вообще-то относился хорошо, в целом, но поскольку он все ж таки ленсман, а я дружу со спиртным, и вот это все, о чем он, небось, знает, то я держался от него на расстоянии. Мне причем кажется, что и он ко мне неплохо относился. И тоже считал этих денежных мешков, которые тут у нас уничтожили всю жизнь, простыми бандитами и радовался, когда кто-то иной раз брал дело в свои руки, так что на некоторые мои грешки он закрывал глаза.

– Пропала?

Он облокотился на полицейскую машину, втянул воздух, и его огромный торс приподнялся.

– Да.

Я наверняка развел руками или что-то типа того.

– Она пропала, – повторил я и принялся объяснять, как давно ее нет, аж с пятницы.

Борд Магнор снял шапку, поскреб голову и тяжело вздохнул.

– Понятно. Ты на пустоши уже был? Искал конечно?

– Ну а как думаешь?

– Понятное дело, везде искал. Толлак, но несколько дней еще подождем. Обычно люди находятся.

– Да, – сказал я.

– Мобильник не нашелся?

– Мы ими не пользуемся.

– Нет, значит. И следов никаких? И в хижине отцовской ее нет?

– Нет.

– И она в последнее время не была какой-то странной, не вела себя необычно?

– С чего бы вдруг? – спросил я.

– Да нет-нет. Я просто спрашиваю, так положено.

– Угу.

– Да, непорядок.

– Угу.

Борд Магнор задрал голову и посмотрел в небо. Пронзительный сентябрьский свет, еще висящее в воздухе лето, которое скоро развеется.

– Ты детям сообщил? – спросил он.

– Да, обоим. Сегодня приедут.

– Я с ними тоже поговорю.

– Угу.

Борд Магнор кивнул.

– Такая хорошая женщина, – сказал он. – Все ее любят.

– Да, – кивнул я.

– Правда, все ее любят, – повторил он.

– Я знаю, она же мне жена, – сказал я.

– А на работе ее, в больнице, ничего не слыхали? Ты с ними говорил?

– Да. Они ничего не знают.

– А родители ее?

– То же самое.

Борд Магнор прошелся по двору. Обвел взглядом Вестмарку, Сёрфьеллет и площадку, где потихоньку ржавеет моя старенькая пилорама.

– Вот же незадача какая.

– Угу, – ответил я.

Он остановился и показал на сарай.

– А Оддо что? – спросил он.

На переносице нарисовалась складка.

– Пошел к водопаду, – ответил я.

– А что говорит?

– Сам знаешь, говорит он немного.

Борд Магнор кивнул:

– Ингеборга, она с ним хорошо умела.

– Очень хорошо.

– Ну и ты тоже. Вы тогда благородно поступили, что взяли его к себе.

– Мы сделали, что могли.

Ленсман повернул голову и посмотрел вниз, на водопад.

– Пойду поговорю с Оддо.

– Давай, – сказал я.

Борд Магнор хлопнул меня по плечу.

– Ты не отчаивайся, главное. Она вернется.

– Да.

– Все всегда возвращаются.

Ленсман подошел к машине, открыл водительскую дверь и вдруг снова повернулся ко мне:

– Толлак, тебе, похоже, нужно бы с кем-нибудь поговорить. Тебе есть с кем?

– Да, – сказал я.

Он сел в машину, завел мотор. Потом я увидел облачко выхлопов на повороте, и он скрылся из виду, а я рухнул на траву, как мешок.

И началось удивительное время.

Дети приехали, заселились в свои старые комнаты, беспокойно шныряли по дому, разговаривали с Оддо, как будто он тут чужой. По долине ползли разговоры, собрался отряд добровольцев, чтобы идти прочесывать окрестности в поисках без вести пропавшей. В магазине, общинном доме, на лыжной базе и на рыбзаводе развесили объявления о розыске. Я включился в поиски, так я чувствовал себя ближе к жене. Я показывал, куда она могла бы пойти, рассказывал, какими тропами мы обычно ходили по пустоши. Описывал, во что она была одета – темно-серые спортивные брюки, голубая ветровка, коричневые турботинки. Все это я сложил в багажник «ситроена» рядом с ковром. Казалось, что спрятанная там не спрятана там. А что она заблудилась на пустоши, как я всем и рассказываю.

Приходили толпы людей. Все хотели помочь. Все хотели участвовать в поисках. Соседи, народ из долины и из деревни. Друзья моих детей, коллеги Ингеборги, знакомые, полузнакомые и совсем не знакомые люди, даже ребята из строймагазина, даже те, кого я всегда только и делал, что грубо отшивал, все явились с вытаращенными глазами и серьезными намерениями. Женщины готовили еду, нас кормить, народ был готов помогать чем угодно. Один за другим все рассказывали, какая она была замечательная, и все без исключения хлопали меня по плечу и говорили: Толлак, все будет хорошо.

Такое было удивительное время.

День за днем мы прочесывали пустошь.

Я улыбался, кивал, подходил к людям, говорил спасибо. Я жил этим и у меня