Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Но я ничего такого не сделал. А сделал что-то странное – взял и сам погладил ее по щеке. Как я тоже однажды уже гладил ее раньше.

– Наверно, достало ее все, – сказала она, когда я убрал руку.

– Достало?

– Да.

– Ты о чем?

– Она небось вернется, Толлак.

– Да, – сказал я.

Странно подумать, но с тех пор, как мы с Ингеборгой забрали Оддо к себе, я так долго с Осе не говорил ни разу.

Мы сказали друг другу «пока», и она пошла на кассу платить за покупки – замороженная сайда с луком, картошкой и морковью, журнальчик, молоко, масло.

Как она удумала отдать сына, я понять не могу.

Тут некоторые болтают, что у нее с головой не все в порядке. Что она взбалмошная. Психическая. И живет на лекарствах. Мол, что ж удивляться, поэтому и Оддо такой.

Свезло этим брехунам, что я уже не тот. Будь я помоложе да покрепче, разговор бы у нас другой вышел: завалил бы я их да отдубасил в кровь.

Мы с Оддо то и дело обнаруживаем себя на том месте в Вестмарке.

Иногда мне кажется, что земля шевелится, но я знаю, что это мне просто так кажется, потому что я люблю свою жену.

Ни судебного разбирательства, ни полицейского расследования не было.

Прощались с Ингеборгой в церкви. Собралась вся ее семья. Все прощание старик Гунвальд с Мыса плакал и жег меня злобным взглядом, а мать Ингеборги качала головой каждый раз, как я попадался ей на глаза. На прощание пришли все, кто прочесывал пустошь, кто участвовал в поисках, все спасатели, огромная толпа из больницы, коллеги Ингеборги, я даже не знал, что у нее там свой круг. И подружки ее те самые сидели в ряд, утирали слезы. А Хиллеви норовила завалиться набок, не в силах была спину держать, а Оддо буравил стену церкви взглядом и почти пробуравил насквозь. Прощание, где все жали мне руку, и она огнем горела.

Газеты вышли с ее портретом на первой странице. Красивый портрет, его Ян Видар делал. На нем она держит голову, слегка наклонив, она часто ее так наклоняла, для меня эта поза всегда только ее поза, ее любимая поза, и никак иначе. Эту красивую трогательную фотографию показали по телевизору, и мне позвонил журналист, я пустил его сюда, на хутор, он потом написал репортаж о бедном Толлаке, который в одночасье лишился жены, – ушла и пропала.

Народ шептался, народ смотрел пристально на меня, на Оддо. Наверняка припоминали то и другое, что-то себе думали, догадки строили, но постепенно все увяло и затихло, стало как раньше. Дети жили один в городе, другая в столице, годы шли, и этот странный дух, разлитый в воздухе в недели после отнятия у меня Ингеборги, удивительный дух согласия, единства, чего-то хорошего, когда все смотрели на меня с мягкостью, когда я был не тем, кто я есть, этот дух развеялся, и я стал тем, кем сегодня являюсь. Тем, с кого, я знаю, многие содрали бы шкуру живьем, а другие, я тоже их знаю, сожгли бы на костре, плюс те известные мне еще многие, для которых он ходячее зло, и они не сровняли его с землей исключительно по одной-единственной причине – потому что у него была жена, которую все любили, которая все вокруг себя наполняла добром, о которой все думали с радостью и которая непонятно почему и как жила с этим вот типом, которого никто не зовет иначе, кроме как Толлак, который Ингеборги.

3

Я отхлебнул еще глоток. Один.

Оглядел свое вот это, жилище.

Свинарник, в котором я обитаю.

Ох, видела бы Ингеборга, во что превратился ее дом. Из-под раковины тянет прогорклой вонью от ведра, которое я поставил туда собирать воду, потому что сальник подтекает. Раковина до краев завалена тарелками, стаканами, вилками с присохшей едой. Чуни, в которых я хожу по дому, грязнее уличных башмаков. Пыль, заполонившая дом, похожа уже не на пыль, а на покрытие из грязи. Окна растрескались, почитай все, рамы подгнили, занавески отсыревшие, одна болтается просто на гвозде, я содрал ее несколько месяцев назад, когда неловко искал опору и ухватился за нее. Ковры – Ингеборгины ковры – от грязи похожи на илистое дно. В ручные полотенца грязь въелась. Везде мусор.

Меня все это не колышет.

Но мне неприятно думать, как бы она огорчилась.

Ян Видар только головой покачал в последний приезд. Это уж сколько месяцев тому.

– Фуф, отец, ну и видок. Ты вообще никогда не убираешь?

– Нет.

– И одежду не стираешь? Взгляни на себя. Ты в таком виде в магазин ходишь?

– Да.

– Отец, тебе надо привести себя в порядок. Маме бы не понравилось на это все любоваться.

Я сказал, что если он приехал поговорить о том, как все выглядит у меня на дому и как я одет, то может уезжать.

– Ладно, ладно, – сказал он и сел. – Ты упрямый как баран.

– Покажи мне фотки, – сказал я. – Налей мне кофе и принеси альбом, ты знаешь, где он стоит, покажи-ка мне фотки твоей матери.

Я и сам знаю, что она бы огорчилась, увидев, во что тут все превратилось. Но не пришлось тебе, Ингеборга. А дети твои едут, вот-вот приедут. Мне надо бы пойти к Оддо, сказать ему, что здесь будет происходить вечером. Но ноги меня не несут. Бутылку я убрал. Хватит. Я должен быть в своем уме, а то ничего путного не выйдет, если все потеряют голову.

Я никакой не убийца.

Я человек любви.

Куда подевались эти дети?

Половина девятого.

На часах уже половина девятого.

Дверца шкафа распахнута. Я опрокинул еще стакан. Да видели они своего отца пьяным и раньше. Переживут. Что ли они не вдупляют, с кем дело имеют? От них одно требуется – доехать досюда и выслушать, пока я им буду правду рассказывать. А потом могут уматывать.

Половина девятого.

Давно могли бы уж здесь быть.

В гостиной все осталось как при Ингеборге. Я ничего не менял, не двигал, нового не покупал. Все стоит как при ее жизни. Стул у окна, она сидела на нем и читала эти свои книжки.

Мне видно, что в сарае горит свет.

Мой Оддо.

Да.