Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Она пропала.

Шли дни. Недели.

Силы убывали мало-помалу.

Ряды поисковиков редели, в пустошь мы выходили все реже, реже, суета на хуторе улеглась, в конце концов уехали и дети, мне это запомнилось, как будто все увяло.

Когда все разъехались и у нас на дворе снова стало тихо, мы с Оддо похоронили Ингеборгу в Вестмарке.

Мы всегда использовали Вестмарку как помойку. Меня так отец приучил, что лучше все закапывать там. Ему не нравилось скидывать хлам в озеро, как делает наш сосед, Юнас. Отец вечно ссорился с ним по этому поводу, с Юнасом Беккехейем, у того земли в собственности – не счесть, миллионер, а готов за грош удавиться. Не дай бог кто пристроится половить рыбу на его землях, даже на пару жалких минут, Юнас тут как тут, обязательно давай орать на них, записывать имена и телефоны и требовать от ленсмана, чтобы вмешался. Тут все его, говорил отец, все подчистую, денег у него столько, что можно пятьсот жизней прожить на Багамах, а скуп черт до одури. Так этот Беккехей все ненужное вышвыривает в наше озеро. Такая у него привычка. Так себя не ведут, возмущался отец, нельзя грязнить воду и засорять тут все. Надо уважать природу! Сам он свое ненужное старье закапывал в землю. А многие едут к морю и в него скидывают весь утиль – старый инструмент, дырявые покрышки, все, что нельзя сжечь.

«Ситроен» изначально был зеленый, но ржавел на обочине много лет и превратился в рухлядь. Ингеборга «ситроен» любила, так что мне не казалось неправильным похоронить ее в нем.

Ну и вот.

Когда сутолока рассосалась, все стихло, дети уехали, поисковики закрыли поиски и разошлись по домам, а я перестал рыдать так зверски, я пришел в сарай к Оддо. Сентябрь давно сменился октябрем, глубокая осень.

– Оддо, – сказал я.

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Нам надо похоронить Ингеборгу.

Он опустил взгляд на свои руки, это я запомнил, как будто он это сделал, а не я. Что он думает о том, почему она умерла и что лишило ее жизни, я не знаю. Он таких вопросов ни разу не задавал, я ничего не говорил.

Тем же вечером и приступили.

Отсюда, с верхней дороги, Вестмарку не видно, к нам никто обычно не заглядывает, так что я положился на то, что нам не помешают. Я сказал Оддо, чтоб он глядел по сторонам и, если кто появится, мне сказал. Подогнал пикап и поставил его так, чтобы фары освещали присмотренный мной участок. Потом сел в экскаватор и заехал в дорожку света, на отшибе Вестмарки. Здесь я выкопал яму, глубокую черную дыру. Я сидел, сжав рукоятку, и смотрел, как ковш пожирает землю. Оддо стоял в дозоре рядом с пикапом, и так мы на пару приготовили для Ингеборги место погребения. Когда дыра достигла нужного размера, я прокопал в земле спуск для «ситроена». Потом с помощью того же экскаватора дотащил «ситроен» до черной разверстой дыры. Поставил его прямо перед ней, и в свете фар пикапа зрелище получилось внушительное. Уж на что я был не в себе – настолько, что думал: меня здесь нет, так я думал: меня здесь нет, – а все же это зрелище дало мне что-то вроде покоя.

Потом я выключил фары, и в Вестмарке стало темно.

Оддо достал вещи Ингеборги, которые ей хорошо бы захватить с собой, как он решил. Книга, браслет, который она носила постоянно, серые тапочки, заколка для волос, желтая записная книжечка, которую она обычно держала на ночном столике. Он сложил все вещи в ее сумку и хотел, чтобы мы положили сумку рядом с телом. Я проводил его к машине и открыл багажник. Запах был очень сильный. Мы недолго постояли, дыша в темноте, потом Оддо положил сумку к телу. Как бы это кощунственно ни звучало сегодня, но тот миг запомнился мне как хороший.

– Спасибо за хорошие времена, – сказал Оддо.

Я запомнил его слова.

Он был спокоен все время, пока мы занимались нашим делом.

Я думал, он будет кричать и швыряться предметами, но он дышал ровно.

Когда мы собрались уходить, сказал: не хочу, чтобы она лежала в багажнике.

Я сглотнул. Еще немного, я готов был броситься в разверстую дыру в земле. Но сумел взять себя в руки.

– Хорошо, – сказал я, – ладно. Оддо, куда ты хочешь ее переложить?

Он хотел вперед, на пассажирское. Я, конечно, выдохся, но на это моих сил хватило. Мы подняли ковер и вынули его из багажника, обошли машину и запихнули его в пассажирскую дверь. Я в последний раз захлопнул за Ингеборгой дверцу, это было самое ужасное.

Я залез в экскаватор, развернул его, подцепил ковшом «ситроен», дотолкал его до ямы и столкнул вниз.

Завалил землей.

На следующий день Оддо много кричал.

За прошедшие годы то место превратилось в милую полянку на краю Вестмарки.

Там даже ягоды растут.

Никаких пересудов не пошло.

Никого не взволновало, что я копал яму в Вестмарке, никто не хватился «ситроена». Не уверен, что хоть кто вообще заметил первое или второе, но если и заметил, то ничего такого не подумал. Тут все давно привыкли, что люди закапывают в землю вещи, которые им больше не нужны. Ленсман не обмолвился ни словом. Он вызывал меня к себя на допросы, но лишь формально отрабатывал повинность. Я говорил об исчезновении Ингеборги и сам себе верил: я не знаю, Борд Магнор.

Я пожал плечами, он пожал плечами, и на том все.

Одна только Осе из Тисков как-то странно таращилась на меня. Я столкнулся с ней в магазине через несколько месяцев после всего.

– Ты закопал «ситроен», – сказала она.

– Да, – сказал я.

Она кивнула.

Я пристально вгляделся в ее лицо. Та же женщина, но возраст основательно поработал над ее лицом, и получился всем известный результат. Неприятное зрелище. И ни намека на сияние.

– Я недавно проходила рядом с вами, – сказала она.

– Угу.

– Хорошая машина, – сказала она.

– Угу.

– Будем надеяться, что она вернется, – сказала Осе. – Ты без нее не можешь.

Я промолчал.

Осе потрепала меня по щеке.

Она уже так делала. Однажды.

– Толлак, – сказала она. – Толлак-Толлак.

А мне слышалось Оддо-Оддо, и так мне хотелось дать ей пощечину! Смести все с полок на фиг, расфутболить по полу и крикнуть ей: чего ты