Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

– А ты сам?

– Я плохо.

– Ты хочешь наконец выговориться? Сегодня?

– Да, есть такая мысль.

– Ты расскажешь детям?

– Да, есть такая мысль.

– Ты выпил?

– Да.

– Не надо было.

– Я знаю.

– Хиллеви не станет с тобой пьяным говорить.

– Не станет.

– Они скоро приедут?

– Да уж давно должны были тут быть.

– Значит, подъезжают. Убери бутылку. Пойди в ванную. Причешись. Приведи себя в порядок. Побрызгай воды на лицо. Вымойся. Послушай меня, Толлак. Возьми себя в руки.

– Да. Я все сделаю.

– Толлак, ты меня любишь?

– Да. А ты меня любишь, Ингеборга?

– Ты знаешь, что да. Ты знаешь, что я любила тебя с первого дня, как встретила, и любила, когда ты бросился на меня с кулаками. Это были мои последние слова, помнишь?

– Да.

Я сказала: Толлак, нет, не делай так, я люблю тебя.

Я был в ванной. Еще один день прожит. Они листались один за одним, едва отличимые. Я мало кого видел, но мало и нуждался в этом. Скука мне незнакома.

Но последнее время я что-то плоховато себя чувствовал: голова кружилась, дышать трудно, странное состояние. В тот вечер я вдруг обнаружил на плече пятно. Типа синяк. Прищурился и рассмотрел его. Фиолетовая блямба. Вот черт, подумал я и стал вспоминать, не ударился ли я плечом ненароком, может, когда выпимши был. Потом перевел взгляд на лицо в зеркале. Я вообще-то не часто себя разглядываю. Никогда этим не увлекался. А тут гляжу, на лице тоже какое-то раздражение, красные пятна на щеках. Может, я заболел? Болею я редко, здоровье в порядке. Я взял из стаканчика свою зубную щетку, они там вдвоем стоят, с Ингеборгиной вместе, духу не достало выкинуть, выдавил на нее толстый слой пасты и сунул в рот. Она задела шатающийся зуб, и как шлюз открылся – кровь хлынула, набрался полный рот.

Смертный приговор.

От пасторов, учил меня отец, держись подальше. Сказки сказывают, а тем временем властью властвуют. Мусульмане, католики, иудеи, протестанты, все одна церковная камарилья, держись от нее подальше, Толлак. Век за веком обман и коррупция, обман и коррупция. Хуже всех проклятые католики, разодеты пышно, месса на латыни, а сами заманивают детей в церковь золотом и цветами и трахают маленьких мальчиков в попу. Ты должен научиться сам видеть, что есть что в нашей жизни, говорил отец. А для этого тебе не нужно ничего, кроме собственных глаз и собственных мозгов.

По этому правилу я и прожил жизнь.

Мама всегда отводила глаза, когда отец начинал свои проповеди. И так же точно Ингеборга отводила глаза от меня. Я думаю, мама, когда никто не видел, молилась про себя, Ингеборга, наверное, тоже. Ни отец, ни я, мы не позволяли фантазмам подтачивать основы нашей жизни. Здесь я всему голова, говорил отец и рукой обводил в воздухе весь хутор, фантазмам сюда вход запрещен.

Каждый день я жду, что Ингеборга зайдет во двор.

Это фантазм?

Я жду, что она сойдет с автобуса на остановке ниже по дороге, как она всегда делала, если я не забирал ее из больницы на машине. Да, я жду, что она сойдет с автобуса, поднимется в горку, зайдет на двор и я увижу ее.

Чего я точно не хочу, так это размякнуть, как буханка по краям, когда пойму, что конец близок и черные псы смерти уже хватают за пятки. Я не буду, уже харкая кровью, ждать хорошей погоды там за чертой. Не видал ничего отвратнее лежачего старика, когда он уже синий, сипит и вдруг начинает звать Иисуса. Так было с отцом, и я никогда не любил его меньше, чем в ту минуту. Он предал себя, предал все, во что верил и чему учил меня.

– Толлак, приведи пастора.

– Что?

– Приведи пастора, быстрее!

– Ты о чем, отец?

– Приведи Юна Давида! Прямо сейчас!

– Нет, отец, я не буду звать пастора. Тем более к тебе.

– Не позовешь – ты мне не сын!

Сипит, глаза бешеные, кровью налитые, сам уже не здесь. Скукоженный, тело в пятнах, похож на картофельный блин. Я сидел на стуле рядом с его больничной койкой, он не мог пошевелиться, в каждой ноздре по трубке, в руку воткнута капельница, а сам такой слабый, что даже приподняться сил нет. Он смотрел на меня со страхом, обзывал последними словами и требовал, чтобы я привел к нему Юна Давида, нашего пастора местного.

Нет, сказал я, черта с два, тебе просто страшно, ты сам не понимаешь, чего говоришь, я не стану звать Юна Давида.

Спустя несколько дней прилетел Ларс Оге с семейством. Есть только одна женщина, которую я не люблю еще больше, чем жену Яна Видара, – это жена Ларса Оге. Она работает в какой-то страховой компании, но я в этих конторах не разбираюсь; меня спроси, скажу – да она в жизни ни одной настоящей смены не отпахала. Такая фуфыря, что не веришь своим глазам. Слышал, она теперь себе морду подтянула и морщины убрала.

И вот, значит, они ввалились в больницу, рыдая и причитая, как будто наш отец их когда-то интересовал.

Двух минут не прошло, как они уже вызвонили Юна Давида и устроили отцу первую – и последнюю – встречу с ним.

Унни, сестра Ингеборги, пыталась меня успокоить: уймись, это последняя воля отца.

Это никакая не его воля, это они из царства небесного пугало сделали, сказал я, сама прекрасно знаешь. Смотреть на этот цирк сил у меня не было. Я стиснул зубы и ушел. Прочь из палаты и из больницы.

На парковке столкнулся с Юном Давидом. Он вылез как раз из своего «опеля». Подошел ко мне враскачку и протянул руку.

Я свою не протянул.

– Привет, Толлак, – сказал он.

– Юн Давид, – кивнул я.

– Как там отец?

Я покачал головой.

– Я так рад, что приехал, – сказал он.

– А я нет, – отрезал я и ушел.

И поехал домой к Ингеборге, которой уже не было в живых.

К тебе домой.

Каждый день я жду, что увижу тебя посреди нашего двора.

Вдруг раз – и ты, стоишь и сияешь.

А всего этого мрака никогда не случалось.

Отец умер той же ночью, он стонал, жаловался, звал Господа и пел старые псалмы, боли, говорят, были ужасные, но он поговорил с пастором, и ему было обещано место среди богоспасаемых.

Оторвите мне башку, чтобы я до такого не дожил.

Мои внуки. Они сидят сиднем и смотрят пустыми глазами. За это поколение я ни гроша не