Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Я слышал, что Хиллеви лежала в больничке. В психушке. Ее уложили через несколько месяцев после той статьи в газете. Она, видать, смекнула, что натворила. Не удивительно, что ей пришлось сдаться к психам. Что они, черти, сделали с ней? Хорошо ли это: деревенская девочка переехала в столицу, а ей там мозги набекрень свернули.

Хиллеви, чего ж ты мне-то не позвонила? Я бы приехал и увез тебя домой.

Дверь открылась, я слышу, как стукнула задвижка, шаги в коридоре, тяжелые ботинки, потом голос Яна Видара:

– Отец?

Я кашлянул.

– Мы здесь.

Нет-нет, негоже сидеть вот так, как король на троне ждет слуг. Я встал и отошел к окну. Ох разонравилась мне моя затея. Ну, где они там, чего застряли, на черта я это затеял, к чему, что хорошего может получиться из откровений, зачем мне мучить их правдой, чем она им поможет?

Пусть уезжают, нечего им тут делать.

Выметайтесь!

– Отец?

Я схватился за штору. Отдернул ее в сторону. Посмотрел в окно, щурясь в темноту. Увидел полумесяц, нарисованный на земле лампочкой над входной дверью. Все остальное замазано темнотой, но вдалеке видна машина Яна Видара.

– Ты здесь?

Я тебя слышу, сын мой, зачем спрашивать, знаешь ведь, что я здесь. Я вслушиваюсь, навострив уши. В коридоре топчется один человек. Не двое. Но я слышу пару ног с той стороны, за дверью.

Вот и всматриваюсь в темноту, вслушиваюсь, как пес.

Вижу машину, вижу кого-то рядом с ней, вижу дым сигареты.

Я вижу ее в темноте, она стоит возле машины.

Худющая…

В спину мне несется голос Яна Видара:

– Привет, отец.

Она не пошла в дом вместе с братом, осталась во дворе.

Я вижу силуэт Хиллеви, угадываю ее в свете уличной лампы, только абрис, она снова стала курить, дым сигареты вьется вокруг головы и тает в темноте.

– Привет, Ян Видар, – говорю я, не оборачиваясь.

Издали Хиллеви кажется совсем маленькой, сухонькой и ломкой. Что эти люди сделали с моей дочкой? Вырвали ее у меня, выкорчевали ее из родной земли, уволокли к себе и в хлам истрепали. Вывернули наизнанку, превратили дочурку мою в какую-то душу поперечную, а она до чего славная была, все детство на лыжах, вниз-вверх по склонам, а теперь вон, стоит дымит, в дом к отцу проклятому нейдет, видеть его не может. Кто так ее навыворотил, напоперечил, малышку Хиллеви, только ж вот скакала по двору, шустрая, быстрая, волосенки развеваются, а мать ее, Ингеборга, остановится, бывало, руки в боки и хохочет и кричит мне:

Глянь-ка на нее, Толлак!

Видал, да?

Смотри, как по двору скачет, кобылка наша дикая!

Еще какая дикая, а то ж, думал я, наверняка не отрываясь от лесопилки, вкалывал-то я от рассвета до заката, и наверняка глупо улыбаясь сам себе, как улыбаются от гордости отцы, что зато доча какая чудесная растет, а теперь вона что, ее едва разглядишь в неверном свете лампочки за дверью, и курить снова начала, сжалась вся, ссохлась, испуганная, ледащая, слов нет. Такая маленькая, такая слабенькая. Дьявол их задери, поганцев этих, скомкали, как ненужную бумажку, да и выбросили во мрак. Хиллеви мою.

– Привет, – снова говорит он, теперь у меня за спиной.

Насколько я ее знаю, она давно меня углядела и подсматривала краем глаза, как и я за ней. Насколько я ее знаю, она чувствовала, что я здесь стою, просто чувствовала и все, мы с ней иногда чувствуем, что с другим из нас происходит.

У Оддо тихо. Ни звука из его комнаты. Но ощущение такое, что он в любую секунду может взорваться. Вышибет дверь голыми руками, и привет.

Я громко выдыхаю, а то сколько времени я его уже мариную, и спрашиваю – чего не заходит-то?

Ян Видар молчит, то ли не знает, что сказать, то ли ничего тут и не скажешь.

– Хм, – хмыкаю я, – давненько она здесь не бывала.

– Да, может, и это тоже.

Я поворачиваюсь и смотрю на сына своего. В одной руке – шапка, в другой перчатки, а в глазах та же напряженная тревога, что бывала иногда в глазах моей жены. Ян Видар, он простой обычный парень, хороший.

Я сажусь на Ингеборгин стул, столько лет прошло, я уж и не помню ее на нем.

Язык немножко заплетается, как всегда, когда я наспиртован. Ингеборга это ненавидела. Сил моих нет тебя слушать, говорила она. Сил моих нет слушать твое блеянье, я не такого мужа люблю. Потому что я правда люблю тебя, Толлак.

Ян Видар тоже слышит ее голос, потому что он смотрит по сторонам, озирается, оглядывает гостиную и морщит нос, наверняка из-за вони.

– Так, так, – говорит он.

– Я знаю, что ты думаешь, – говорю я.

Он кивает.

– Так. Все. Беру себя в руки.

Я сажусь ровно, и он снова кивает:

– Давай пришлю кого-нибудь прибраться тут, отмыть все. Помочь тебе справиться.

– Нет, мне тут никто не нужен.

– Оно и видно, угу…

– Угу.

– Помощи не хочешь?

– Нет.

– Угу. Ты побрился. Рубашку надел.

– Да.

Он опять кивает, третий раз:

– А Оддо где?

Я показываю в сторону его комнаты и, не дав Яну Видару вставить слово, добавляю:

– Оставь его в покое, когда придет, тогда придет.

Ян Видар смотрит в пол и трет ладонью лоб. Я сижу и слушаю, не услышу ли так хорошо знакомые шаги. Дочкины. Я чувствую, что алкоголь меня заводит, но туман в голове лишний, надо разогнать.

И еще эта тишина в комнате Оддо.

Никаких звуков оттуда.

– Отец, – говорит Ян Видар.

– Все-таки приехали, – говорю я.

– Будем надеяться, не напрасно.

Я пожимаю плечами.

– Можешь пойти сказать Хиллеви, чтобы зашла?

Я смотрю на него.

Это все, что от нее требуется. Давай уже, а? Не так легко ее просить. Чтобы она просто зашла сюда, и все.

– У меня и денег на уборщицу нет, видал счета за электричество? Продают его на сторону, а мы плати втридорога.

Я поднимаюсь на ноги и иду к двери мимо Яна Видара.

– Она на крыльце?

Вожусь с сапогами, засовывая в них ноги.

– Да, – раздается за спиной.

– Ага, – бормочу я, наваливаясь на дверь, мне ж надо открыть ее и выйти к Хиллеви.

Хиллеви?

Вон она стоит. Вздрогнула от моего голоса, будто сам мой голос – острый нож ей в спину. Я обулся в сапоги, но на мне не обычные мои замурзанные штаны с заношенным свитером. Нет, я побрился и вобрался в серые брюки и