Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

– То есть ты сама это знала? – говорю я.

Она фыркает:

– А ты как думал? Ты нас совсем за идиотов держал, отец? Так Оддо знает или нет?

Я перевожу взгляд с одного своего ребенка на другого.

И не знаю, что сказать.

Очень странно.

Страшная эта тайна держала весь дом под гнетом много-много лет, а теперь вдруг оказывается, что никого все это не колышет: что я забрал к себе Оддо, что мать его живет, как и жила, в Тисках.

– Да, он знает. Я уверен.

– Скажи, а почему тогда мы ни разу об этом не говорили?

– Хиллеви, – говорю я, пытаясь поймать взгляд ее запертых глаз, – насколько я уверен, что Оддо понимает гораздо больше, чем мы с тобой думаем, настолько же я уверен, что, если б мы стали обсуждать с ним эту тему, он не смог бы дышать.

– Этого ты не знаешь, – отвечает она жестко.

– Пойми, Оддо тяжело жить. Очень тяжело. Просто жить. Дышать. Все ему дается нелегко. Я делаю все, чтобы он справлялся с этим.

Она смотрит на меня. Не отступается.

– А если ты это делаешь неправильно?

Я пожимаю плечами:

– Возможно, но я не рискую пробовать ничего нового с Оддо.

– Конечно, с Оддо нельзя. Он же придурок.

Я сжимаю кулак, поднимаю его. И роняю снова.

– Я его отец, – говорю я.

Осе приходила сюда полгода назад.

Я мог бы рассказать им об этом, но я не говорю.

Было часов восемь вечера, может, девять, и вдруг кто-то как начал барабанить в дверь. У нас такое бывает очень редко.

Открыл я дверь, а там она, мать Оддо. Вид ужасный, нечесана, неприбрана, старуха, старая и страшная.

– Осе? Тебе чего?

– Я хочу его увидеть.

И так приосанилась.

– Ишь, хватилась. Иди домой.

Кулаком ей погрозил.

Стоит, не уходит. Потом прислонилась к косяку и говорит: нет, Толлак, никуда я не уйду, покуда его не увижу.

Ну я схватил ее и вытолкал на двор.

– Добром не уйдешь, силой выгоню. Понятно?

– Ты уже силой, как всегда, – пробормотала она, поднимаясь на ноги.

– Заткнись, я сказал. Разговор закончен. Явилась, понимаешь ли. Поздно! Где ты была столько лет, а? Ты подумала, что будет с Оддо, если ты свалишься ему, как снег на голову? Подумала – что будет?

Я крепко схватил ее за руку и повторил:

– Что?!

В ее глазах полыхнула желтая молния.

– Отпусти! Ты опять руки распустил, как в тот раз.

– Что ты сказала? – И я сильнее стиснул ее плечо.

– Я сказала, что ты и тогда взял меня силой.

– Думай, что несешь, – прорычал я и сам услышал по голосу, что еще секунда, и я взорвусь. Я чувствовал телом, в животе, и в груди, что у меня сорвало резьбу. Успокойся, Толлак, уймись.

– Силой, говоришь?

– Да.

– Я взял тебя силой?

– Да.

Кулаки налились тяжестью.

– Что ты чушь порешь, а?

– А то ты сам не знаешь.

– Не знаю. Какая сила, Осе? Я? Взял тебя? Силой?

– Да, силой, – сказала она и кивнула в сторону гостиной.

– Во как! – протянул я и отпустил ее руку.

– Да.

– То есть ты это так помнишь?

– Да.

Я сплюнул под ноги и сказал:

– Проваливай давай и больше сюда не суйся.

Это случилось не вспомню когда, тыщу лет назад.

Осе из Тисков вдруг возникла на моем крыльце. Явилась и встала на ступеньке под уличной лампой. Волосы не седые, как сейчас, а светлые и длинные, а сама Осе – пьяная. Я ее не знал тогда. И не мог взять в толк, чего ей от меня надо, но она явно предлагала себя: Толлак из долины, могу я зайти в дом? Зайти и поглядеть, как живет этот легендарный Толлак из долины?

У нее подгибались ноги, это я отлично помню. Зима была морозная, Вестмарка покрылась льдом. Коленки торчат, куртка обтянула сиськи, а когда она пошла вглубь дома, ее попа перекатывалась у меня перед глазами весь коридор, и она говорила, говорила, говорила непрестанно, непрестанный пьяный треп ага, во как он поживает, Толлак из долины, и хихикала, и фыркала, и сразу видно, женщины в доме нет, потом для ясности нагнулась, разуваясь.

Она щеголяла передо мной всеми своими прелестями; женское тело, притягательности которого я не мог противостоять, уже заполнило собой всю комнату. Сразу видно, женщины в доме нет, сказала она и фыркнула. Сбросила обувь, зашла в кухню, оттуда двинула дальше, в гостиную. Там она плюхнулась на стул, тот самый, будущий стул Ингеборги, и расселась со своей пьяненькой улыбкой, сомкнутыми коленями и раздвинутыми ногами. Руки болтались по бокам, а от грудей я вообще не мог оторвать глаз, а она знай балабонит…

Что она говорила?

Ну что, Толлак из долины, вот у тебя и женщина в доме.

В смысле – силой? Конечно, я взял ее, Осе из Тисков в тот вечер. Взял в этой же самой комнате, где сижу сейчас, она ныла и скулила, как и я сейчас, и Оддо был сделан тем вечером.

– Да, силой, – повторила она.

– Закрой рот и убирайся. Уматывай давай и больше сюда не суйся.

– Я никуда не уйду, пока не увижу своего сына.

– Ты отдала его мне, – сказал я и почувствовал, как наливаются кулаки. – Ты сама отдала его мне, ты униженно молила о помощи, потому что мужик твой умер, а одна ты его не тянула. Я же не слепой, Осе, я видел, что вся жизнь твоя пошло юзом, в тебе нет стойкости, голова к телу не пришита, и я забрал, потому что я его отец. И теперь поздно ему в матери рядиться. Держись от него подальше.

Она в ответ: я не уйду.

Ну что, схватил я ее за руки и поволок через двор. Она вопила, как кошка, билась, силу мою одолеть хотела, лягалась, а я сказал:

– Проваливай! И до Оддо не домогайся. Тронешь его, пойдешь следом за моей Ингеборгой.

И выкинул ее в снег у дороги.

Она задыхалась, но кое-как приподнялась, плакала и сглатывала слезы, и я вдруг поразился, до чего она похожа на себя тогдашнюю, как она лежала подо мной, похотливая, дикая, трудная.

Она зажала рот рукой, вытаращила на меня глаза, а потом выпалила:

– Так вот как ты делов натворил?

Пока воспоминания ездят мне по мозгам, сталкивая разные куски жизни, так что я вижу то тело Осе подо мной и вклиниваюсь в него, то тело Осе в снегу у дороги, куда я его бросаю, здесь сейчас