Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Меня тошнит от этого.

Им бы пойти пострелять на пустоши, а они сидят и сидят, отупевшие, остекленевшие, живые покойники, а не дети.

Они говорят, что я отстал от жизни.

Ты из прошлого века, дедушка.

Тут уж не извольте беспокоиться, я именно что из прошлого века. И отстал от жизни.

И неисправим.

Потому что я не хочу исправляться, а верно же говорят – нельзя помочь тому, кто помощи не хочет и менять ничего не намерен.

В прошлом году они отвезли меня в китайский ресторан. Осчастливили, как я понимаю. Идейку Яну Видару подкинула его сумасшедшая супружница. Наш долг папу опекать. Они знают мое мнение о вымоченной еде, она безвкусная. Они транспортировали меня вниз, в город, и загрузили в ресторан. Пока мы ждали еду, дети втыкали в телефон. А родители что? А ничего. В конце концов я вырвал у мальчишки телефон и сунул погань в стакан с газировкой.

– Так нельзя! – вскипела Ингелейв.

Вскочила, физия вся красная.

– Дети, мы уходим, мы ни секунды здесь не останемся!

– Да ладно, – сказал мелкий и вытащил телефон из стакана, – он водостойкий.

Вот тебе, Ингелейв, полюбуйся: я беру бутылку и делаю большой глоток, потому что ты мочалка гребаная и пьешь кровь из моих внуков и из моего сына, хорошего парня. Я не для того его забацал, ясно тебе? Я старался набить ему голову какими-то разумными вещами, а ты, как я понимаю, раздвигаешь ноги не по тому адресу и наставляешь рога своему мужу. Сыну моему. Хотел бы я, красотка, встретить тебя одну в темном месте, я б тебе дал попробовать моего кулака, а так приходится на бутылке отрываться, из презрения.

Толлак?

Ты здесь?

Муж мой?

Здесь?

Хватит, Толлак.

Уймись!

Пойди проветрись.

Давай-давай. Иди.

В пустошь. На болота.

Иди отсюда, Толлак.

Иди в горы. В хижину.

Уходи. Видеть тебя не желаю.

Придешь, когда протрезвеешь.

Толлак, слышишь меня?

Давай!

Жене моей, любимой Ингеборге, надо было время от времени ходить в церковь.

У меня есть мой Бог, он держит меня в своей руке, говорила она.

Я проводил языком по передним зубам и сглатывал порыв взгреть ее хорошенько. Руку я на нее не поднимал, но что думаю, говорил без обиняков.

– Каким ничтожеством ты хочешь стать? – спрашивал я.

– До какой слабости умалиться?

– Толлак, Толлак, – отвечала она.

А я пронзал ее своим самым злобным взглядом.

Это была как раз одна из моих вылазок в ущелье Ювет. Лет восемь уже назад, наверное. Теперь я на такие расстояния не ходок, колени не выдерживают. Я пошел один и без собаки, потому что после смерти Билли на нового пса духу не хватало. Хотя я всерьез думал об этом – по горам без собаки ходить довольно одиноко.

Дорога до ущелья еще то испытание. Я не думаю, что его сделала природа, как Ингеборга всегда говорила, скорее какой-то высший разум его так спланировал. Идут туда так – для начала карабкаешься по нашим здешним горам, вверх по Сёрфьеллет, потом по Сёрдрагет на высоту восемьсот метров, а потом медленно и настойчиво, пересекая границу леса и безлесья, поднимаешься до тысячи. И идешь дальше по более пологой долине, монотонной, волнистой, огибая озерца, окруженные мшистыми камнями и зарослями, в них любят прятаться куропатки, и вдруг, удивительно неожиданно, перед тобой разверзается открытая пасть Ювета.

Темного, глубокого, притягивающего к себе ущелья.

Я хожу сюда с юности, хорошо здесь все знаю, но каждый раз вид Ювета меня оглоушивает. У нас говорят, что Ювет когда-то был живым, мол, это пасть огромного тролля, и она пережевывала все, что в нее попадало – волков, медведей, рысей, росомах, куниц, детей, взрослых. Ювет, говорят, не ленился приподняться над земной корой, чтобы сцапать пролетавшего мимо орла.

Ерунда, конечно. Я даже в детстве на эти россказни не велся.

Но впечатление от ущелья, оно подлинное, мне знакомое.

Делов в том краю у меня не было. Только мысль, что если я хочу еще разок увидеть Ювет, то надо идти сейчас, пока ноги еще более-менее носят. Хотя не знаю. Может, все-таки Ингеборга позвала меня пойти на эту авантюру. Мы с ней часто туда ходили вдоль берега узкого озерца, оно последнее в цепочке и упирается под гору там, где Ювет разевает свою пасть на путников.

Мы с Ингеборгой нежничали тут друг с другом.

Восемь лет назад я стоял на том же месте, замерев, – воспоминания разыгрались в мозгу и в теле.

Вдруг прямо за спиной – шаги, мужские шаги, и вот он стоит у меня за спиной. Я испугался, но виду не подал.

– Вот те раз, – сказал он.

Я стрельнула в него глазами и понял, кто передо мной.

– Ну что ж, коли суждено первый раз оказаться с тобой лицом к лицу, то почему бы и не здесь.

– Я лицом не к тебе, а к Ювету, – сказал я, отвернувшись и глядя прямо перед собой.

– Верно, – сказал он, и мне послышалась насмешка в его тоне. – Что правда, то правда.

– Да, – сказал я.

– Гуляешь?

Я не ответил.

– Хорошее лето, – сказал он и добавил, что собрался в Фалкедал, он там еще не бывал.

Я не ответил.

Он повернулся ко мне лицом, надеясь заставить меня поступить так же.

– Ты же Толлак.

Не смей произносить мое имя своим ртом, подумал я и пожалел, что не сказал так вслух.

– Ты… – он замялся на секунду. – Мы с тобой не друзья, я знаю. У тебя твое, у меня мое, все норм. Но раз уж мы тут оказались вместе, хочу спросить тебя: а чего ты уперся тогда?

Я развернулся к нему, потому что тут уж я не мог смолчать, и посмотрел прямо ему в глаза, они были голубые и моложе, чем стоявший передо мной взрослый мужик за шестьдесят с гаком.

– Уперся?

– Да. Мы были тебе конкуренты, как ты знаешь. И предложили хорошие отступные. Дали отличную цену. Чего ты не взял? Жил бы на них припеваючи.

– Взять их?

– Да.

– Жить на них?

– Да. Даже жена твоя, Ингеборга, говорила…

– Ингеборгу не смей примешивать, Бьёрн Стивен. – Я сжал кулаки. – Еще раз посмеешь, и этот день добром не закончится.

– Вот же ж, – сказал он и покачал головой. – Знаем мы, как ты решаешь вопросы…

Я не ответил.

– Никогда не понимал эту историю и не пойму.