Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Пару лет назад я слушал по радио программу о том, что скоро все города в нашей стране станут «умными». Какой-то дебильный чинуша расписывал, как мы прекрасно заживем теперь, мы все выиграем от новых возможностей, заложенных в цифровизации и автоматизации, и открытых баз больших массивов данных, и сенсорных технологий, и прочей бесовщины. Пожилые люди, сказал этот болван, окажутся бенефициарами этих изменений.

Бенефициарами.

Я выдрал розетку из стены и расколошматил радио в куски. И тем же вечером по телевизору показали другого придурка, этот занимался размусоливанием своих чувств. Я вытащил телеящик во двор, к разбитому радио. Зашвырнул этот мусор, две штуки, в пикап, доехал до деревни, стал задом к строймагазину и вывалил все к их входной двери.

Вернувшись домой, я отписался от газеты. Напился в доску и отменил подписку на чертову газету. Позвонил Халлгейру, цену ему я хорошо знаю – тщеславный хлыщ, позер, я помню его по лесопилке, он покупал у меня; ума у него хватает только держать нос по ветру и переобуваться в воздухе на каждое его дуновение.

– Халлгейр, – сказал я.

– Толлак? Это ты?

– А кто?

– Ты давно не звонил.

– Давно.

– Чем обязан? Ты нас не часто звонками балуешь.

– А теперь буду еще реже, – сказал я.

– Как твои дети?

– Не твое дело. И станет еще менее твоим, потому что я отменяю подписку на газету.

– Угу.

– Ты меня слышал?

– Да, Толлак, я тебя слышу.

– Хорошо.

– Могу я спросить почему?

– Потому, – сказал я, – что ты хлыщ и переобувальщик и пишешь только чушь и любишь срачи, так что я на выход. Выхожу я.

– Откуда?

– Отовсюду.

– Отовсюду?

– Да. Я выдрал розетку, вышвырнул телеящик мусорный и не желаю слышать, что твоя газетка об этом думает.

– Твой выбор, Толлак, – помолчав, сказал Халлгейр.

– Сейчас ты забил гвоздь по самую шляпку.

– Что ты имеешь в виду?

– Выбор, – сказал я.

Я был горд собой. Я давно думал об этом. Что я не позволю и дальше поливать меня ушатами мочи, дерьма и грязи, я не хочу больше включать радио и слушать их разговоры о новых временах, их я презираю, не хочу включать телевизор и смотреть, как мечутся по экрану полуголые люди, похваляясь собой. И что я не хочу раскрывать газету и читать откровения людишек о своих переживаниях.

Несколько недель спустя приехал Ян Видар. Он прихватил с собой одного из детей, Леварда, парнишка бойкий, что твой тюфяк, и всего боится. Ян Видар подтолкнул его в гостиную вперед меня.

– Отец, а куда ты дел телевизор?

Я тоже шагнул в гостиную и увидел, что мальчишка стоит и таращится в угол, где раньше был телевизор.

– Выбросил.

– Выбросил?

– Да, и давно надо было.

Я говорил с гордостью. Я навел порядок, отделался от мусора, упразднил его. Я и сейчас этим горжусь.

– Фу, как примитивно, Толлак.

Так и слышу голос Ингеборги.

Именно это она бы сказала и в тот вечер, когда я звонил в газету, ездил в деревню и выбрасывал под дверь строймагаза телевизор и радио, и сейчас, если бы оказалась здесь и увидела, как Левард с изумлением таращится на опустевшее место в углу гостиной.

– Фу, как примитивно, Толлак. Ты решил обособиться ото всех и от всего?

– Да, Ингеборга.

– Это мой ответ.

– Тебя же здесь нет, значит, я ни на ком не женат.

Толлак, а мы не можем переехать в город? Она задавала этот вопрос время от времени. Чем дальше, тем чаще. Я видел по ней, что вот сейчас она его задаст, тот самый вопрос:

– Толлак, ну почему мы не можем переехать в город? Народу здесь уже не осталось, лесопилка простаивает и ржавеет, мне уже на пенсию через десять лет. Толлак, дорогой, посмотри на вещи разумно, что мы делаем здесь в глухомани?

Она перепробовала все аргументы. Пустошь нас никак не кормит, дети уехали, на охоту я больше, считай, не хожу, нам даже не надо продавать хутор, можем приезжать сюда как на дачу, можем сдавать его. С каждым разом я зверел все больше. Последний раз схватил сковородку и хрястнул ей по двери. След до сих пор видно.

Охота? Нет.

Таким уж охотником-охотником я никогда не был, и не косил под матерого, как городские придурки, которые разгуливают тут у нас в своей дорогущей охотничьей экипировке и выпендриваются перед другими такими же горе-охотничками из ихней компании. Такая охота не для меня. Идти гуртом, кричать, галдеть. Сидеть на своем номере и считать себя крутым парнем.

В молодости я любил в одиночку уйти на промысел с ружьем. В последние годы, когда Ингеборгу мою у меня отняли, я беру с собой Оддо. Нам обоим так в самый раз. Мы стреляем понемножку зверья, в сезон и не в сезон, я не слежу за сроками. Но я знаю, кого можно стрелять, а кого надо оставить в покое. Мы добывали оленя, косулю, лося, куропатку, тетерева, изредка бобра. Очень много зайцев, Оддо обожает стрелять зайца. В один год мы три месяца гонялись за рысью, мы ее не взяли, но почти подобрались к ней. На следующий год я у Раудфьелльсура взял росомаху, но я тогда был один. Здоровущая, бестия, но подранок, правая лапа прострелена, а иначе б черта с два она мне далась.

Вылазки с Оддо едва ли не лучшее, что есть в моей жизни. Подниматься по отрогам, выискивая следы на земле, разглядывая потертости на деревьях и свежие какашки, наконец, пристрелить большого зверя, освежевать тушу, разделать ее на месте, снести добычу вниз. Изучать глаза Оддо, когда его взгляд парит по небу, как орел.

Раньше ты успевал увидеть штук сорок куропаток, это самое малое, еще не углубившись в пустошь, теперь – и то, если очень повезет – увидишь штуки четыре. Всё эти клоуны городские, так они любят золото, что плюют на границы охотничьих угодий. Они же не о пропитании думают. Какой там разумный подход, насрать на него, главное, денюжку заработать, продать свою охоту подороже, коты похотливые, жадные до денег этих проклятых. Конечно, никакого зверья и не осталось, эти наемные охотнички отстреливали все живое подряд, годами, разоряя пустошь.

– Лучше б мы их поубивали, – говорит Оддо.

– Конечно, – добавляю я, – они заслужили пулю между глаз. Засранцы.

Почему все хотят отнять у меня мой мир?

Много лет тому назад он стоял передо мной посреди нашего двора, Альф Ингвальд из спортивного клуба. Скрестил на груди руки и сказал:

– У нее талант, у дочки твоей.

Я и