Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Будто я сам, Хиллеви, не знаю, какой убогой стала жизнь без Ингеборги.

У меня рак.

В желудке.

Черные псы загнали меня в угол.

Ничего с этим не поделаешь.

Я проснулся от того, что в комнате кто-то был. У меня ушло сколько-то секунд понять, что еще не утро. Что свои восемь часов я не проспал. И вообще сейчас вечер. В комнате холодно, на дворе февраль. А луна набралась почти до полноты (как и сам я набрался дополна пару дней назад) и светит теперь в окно, рисуя нимб женщине, которая стоит спиной ко мне.

Ингеборга, голышом, у окна.

Меня аж вздернуло.

И почти сразу почувствовал, как напряглось тело, все – от макушки до пяток, каждая мышца, каждая клеточка. Рот наполнился слюной, горло свело, дыхание сбилось, я откинул одеяло, сел, упер ноги в пол и встал. Отупение после короткого, всего несколько часов, но мертвецки глубокого сна и такого резкого пробуждения заложило голову как ватой, но от этого зрелища, обворожительного, волшебного, прекраснее которого и нет ничего – обнаженная жена, нимб вокруг нее и белизна ее тела, сама эта картина и то, чему она пролог и приглашение, меня аж вздернуло.

И она не могла не знать о моей реакции, выставляя напоказ всю себя, все свои 168 сантиметров, стройные ноги, чуть тяжеловатые ляжки, плавные округлые бедра и тонкую талию, груди мне были не видны, но я их себе представлял; да конечно же она знала, что если она постоит так еще в лунном свете, проявит терпение, то я наконец очнусь, проснусь, выйду из своего сна, встрепенусь и нутром, каждой мышцей, каждой клеточкой почувствую, что не устою перед ней. Она не сомневалась, что если будет стоять, зябко поеживаясь, у окна нашей холодной спальни под крышей, откуда вид на старые, не паханные поля аж до самых гор, до Сёрфьеллет, которая вздымается, утыкаясь в ночь, то я пришлепаю к ней, как первобытная машина, каковой и являюсь, и возьму ее сзади, как она любит.

Наклонись немножко.

Я в тебя войду.

А какие тут годятся слова? Нет у мужчины слов описать, что происходит с его агрегатом, когда любимая женщина стоит перед тобой такая неотразимая, желанная, как Ингеборга тем вечером. Он затвердел, набряк, в нем так пульсировала кровь, что его было не удержать и с курса не сбить. Я встал позади нее. Положил руку ей на загривок. В ответ она застонала, приоткрыла не видные мне губы и чуть повела плечами. Нагнулась вперед, или я ее пригнул еще немножко. Она опустила голову, и лунный свет открыл ее спину, мой потянулся, стал большим, сильным, она переступила с ноги на ногу и раздвинула ноги. Входи, Толлак, сказала она, входи, муж мой.

Так частенько бывало у нас с Ингеборгой за долгие годы, что мы прожили вместе как семейные люди. И в той пустой жизни, которой я живу теперь, в том холоде, в котором я тяну дни с тех пор, как нечто во мне лишило меня Ингеборги, в той говенной жизни из дерьма и мочи, которой новые времена мечтают забить мне глотку по самое никуда, те воспоминания держат меня стоймя. Детям я не могу о них рассказать. Об этих вечерах, когда мы любили друг друга так сильно. И ее тело вытворяло такое, что только искусством и можно назвать, а мое подмахивало как первобытный механизм.

Но хорошо бы детям знать и такое о нас, родителях.

Что я вошел в их мать сзади, в лунном свете.

А она опустилась на корточки и взяла его в рот.

Вот это, Толлак, я очень люблю, брать его в рот, вот да.

О таком не говорят, и хорошо.

Я открыл шкаф. Отвинтил крышку и налил себе стаканчик. Только один. Я не собираюсь сегодня напиваться, я же знаю, что ничем хорошим это не кончится. Они вот-вот приедут.

Который теперь час? Восемь.

Я торчу у окна, пялюсь в темноту.

Я выпил один стаканчик.

За окном непроглядная тьма.

Куда они подевались-то?

Давно должны были приехать.

Они должны все узнать. Время пришло.

Я забил ее до смерти.

Все случилось в минуту.

Я накинулся на нее с кулаками, лупил, лупил, она перестала дышать, и все, конец.

Часто – ежедневно, ежечасно, ежеминутно – я думаю, что это кто-то другой внутри меня, кто-то не я, забил Ингеборгу до смерти.

Пусть приезжают уже, я хоть расквитаюсь с чудовищным адским воплем, застрявшим в груди.

Я никакой не убийца, я человек любви.

Оддо.

2

Я слонялся по дому, как привидение. В голове слипся густой туман. Я таращился на свои руки, рассматривал их, как будто бы они чьи-то чужие. Что я наделал? Кто в меня вселился, что это было? Я остановился перед зеркалом в прихожей и увидел два шальных глаза. Снял зеркало, не мог его видеть, Ингеборга бросала в него беглый взгляд каждое утро, выскакивая из дому, чтобы не упустить автобус до работы.

А теперь кто-то – я – покончил с этим.

Я слыхал, что такое прячется в нас, в людях, но теперь оно вырвалось наружу из меня.

Оддо ходил крадучись, как зверь с мягкими лапами. Он пристально смотрел на меня, но когда приоткрыл рот, я шуганул его прочь, пошел вон…

Я понес ее через двор на руках. Думал, отвалятся, такая ноша тяжелая. Ногой распахнул дверь в сарай и положил Ингеборгу на старый ковер. Тело обмякло, как туша подстреленного зверя. Губы сложились в болезненную гримасу, ее было не узнать. Я плакал, заворачивая ее в ковер, ноги дрожали, мне казалось, меня сжигают на костре.

Первый день она пролежала в сарае, но Оддо встал на дыбы. Сарай его место, он не потерпел. Стал кричать. Вопил, орал, кричал как никогда прежде. Когда Оддо кричит, мне больно.

Поэтому под вечер я перенес ее в старый «ситроен». Он отслужил свое еще несколько лет назад, и я поставил его на прикол на обочине старой дороги, за лесопилкой.

Ингеборгу я положил в багажник, не смог придумать никакого места получше убрать ее. Я распаковал ковер и в последний раз посмотрел на свою жену, я рыдал и проклинал жизнь, которая мне выпала, и вдруг понял, что не может она так лежать, это отвратительно. Меня охватила паника, надо что-то придумать, как-то подправить. Пошел в дом, в спальню, открыл