Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

Тебе предложили гору денег, сумасшедшую цену, ты мог продать нам лесопилку, пойти работать к нам в строймагазин, мы прекрасно понимали, на что ты способен, знали тебе цену, что ты трудяга, все это отлично знали, что ты мастер на все руки, тоже все понимали, тебя ценили твои клиенты и все вокруг, ты мог принять наше предложение, и все бы пошло по-другому и для тебя, и для детей, и для…

– Заткнись! – сказал я и пошел дальше в Ювет тем летом восемь лет назад.

Толлак?

Ты здесь?

Муж мой?

Здесь?

Прекрати, Толлак, хватит!

Уймись!

Вот так, да.

Вот так.

Меня уже тем временем шатает. Так дело не пойдет. Я спрятал бутылку и запер шкаф. Сполоснул лицо водой, выблевал водяру. Причесался, переодел рубашку. Я покончу с этим, я сделаю это сегодня.

О раке я почти не думал.

Но до врача дошел. Я не был у него тринадцать лет. Рассказал, что случилось. Показал пятна на плече и на лице, рассказал про кровь во рту. Доктор взял анализ крови, ну, все что надо, и довольно быстро перезвонил: ситуация не выглядит хорошо, Толлак.

– Я так и думал, – сказал я.

– У тебя рак.

– Да, понимаю.

– Такой же, как у твоего отца.

– Я и думал, что все так кончится.

– Он застарелый, Толлак.

– И я тоже.

– Мы должны положить тебя в больницу.

– Нет, – сказал я.

– Но…

– А вот так.

Я побрился. Потошнился. Сплюнул кровь. Надел рубашку.

Я покончу с этим, Ингеборга, я сделаю это сегодня. Времени не остается.

Зазвонил телефон. Кто там еще?

Звонил Ян Видар.

Я стоял в прихожей с телефоном в руке и смотрелся в зеркало Ингеборги, когда он мне это сказал. Я побелел, как моя рубашка.

– Я же побрился и одет как при параде.

– Ты пьян, – сказал он.

– Уже почти нет, – ответил я.

– Мы не можем приехать.

– Почему?

– Хиллеви, она…

– Хиллеви…

– Она не выдержит. Мы поворачиваем, она не выдержит. Так что не получится, мы едем ко мне ночевать.

– Но она же прилетела специально издалека, – сказал я, опускаясь на телефонный стул Ингеборги, она всегда усаживалась на него, в коридоре рядом с зеркалом, и чесала языком с подружками, пока у меня терпение не лопалось.

– Не получится, – сказал он.

– Ян Видар, подожди, – сказал я тихо и не узнал собственный голос, – вы так долго ехали, ты еще сгонял за ней в аэропорт, а теперь…

– Ничего не выйдет, отец.

Мы оба замолчали. Только грудная клетка поднималась и опускалась.

– Ее разнесло, – сказал он.

– Да?

– Угу. Я пытался ее успокоить.

– Хорошо, – сказал я.

– Говорил ей, что мы попытаемся начать сначала, что пусть сейчас не обращает на это внимания, поедем к тебе, ты хочешь с нами поговорить.

– Да, я хочу поговорить.

– Она не может.

– Совсем?

– А что ты хотел нам сказать?

– Я хотел рассказать об Оддо, – сказал я. Буквально так сказал. Я хотел рассказать об Оддо. Аж сам себе удивился, потому что мой план был совсем другой. Я заранее приготовился, если они зададут мне именно этот вопрос, отвечать так: что хочу рассказать им о том дне, когда исчезла их мама, рассказать, почему она исчезла и как во мне что-то переклинило, включился кто-то чужой и умудрился вычеркнуть ее из жизни, но когда я опустился на стул Ингеборги с трубкой в руке, я почему-то сказал, что хотел рассказать об Оддо.

Загадка.

Но стоило мне произнести слова я хотел рассказать об Оддо, как во мне шевельнулось что-то. Чернота. Плато черноты. Рассказчик из меня никакой. У меня получаются урывки на пропусках. Но на словах рассказать об Оддо я почувствовал, что кто-то и впрямь должен рассказать его историю, кому талант позволяет рассказывать людям.

– Ян Видар? Ты тут?

Долго было тихо. Я молчал и ждал.

– Об Оддо? – услышал я наконец. – Ты хотел рассказать нам об Оддо?

– Да, – прошептал я.

– Отец, – сказал Ян Видар, – об Оддо мы все знаем.

– Нет.

– Да! Отец, мы, конечно, все знаем. И ты дурак, если до сих пор не понял, что мы давным-давно догадались, что мама знала, и мы знали, мы давно все поняли. Только Оддо один не знает, – вздохнул он.

– Подожди, – сказал я. – Вы где?

– У рыбзавода.

– У рыбзавода? Значит, вы давно уехали. А что вы делаете на рыбзаводе? Это несколько часов езды, подожди, Ян Видар, я побрился, я надел ру…

– Я должен идти, – перебил он меня.

– Не уходи, Ян Видар.

Я второй раз назвал его в разговоре по имени, со мной это редко случается.

– Отец, ну что за идиотизм, ты пьян.

– Нет, я не пьян. Послушай меня…

– Я должен идти, меня ждет Хиллеви. Я отвезу ее к нам домой. С тобой поговорим в другой раз. Иди займись своим Оддо, вот его ты правда любишь.

– Нет, подожди, подожди, у меня рак, я скоро умру, и я должен до того поговорить со своими детьми.

Оддо? Что ты там делаешь?

Не видно его что-то.

И вдруг – вот он, стоит передо мной посреди гостиной.

В трениках и большой растянутой белой футболке.

Встревожен, тычет в меня пальцем:

– Ты говоришь.

Я делаю шаг к нему. И улыбаюсь, как ему сейчас надо, я знаю такую улыбку.

– Оддо, ты о чем?

Он приподнимает подбородок, но взгляд уперт вниз, на мой телефон. Он тычет в него и повторяет:

– Ты говоришь. В телефон.

Я вижу широкие набрякшие вены на шее. Я не люблю их вид.

– Нет, Оддо. Уже нет.

Он сердится. Я вижу это по рту, по сжатым губам. Он надвигается на меня. А он здоровый, Оддо, даже очень.

– Оддо, – говорю я тренированно-спокойным голосом. – Что такое?

Он делает еще шаг.

– Кем? – говорит он.

– Что ты спрашиваешь?

Он останавливается прямо передо мной. У рта складки. И он повторяет:

– Кем?

– С кем я говорил?

Он кивает.

– Я говорил с Яном Видаром.

Оддо тычет в мое лицо. В мою рубашку. А потом как заорет.

Я сумел убаюкать его в его комнате.

Проделал все необходимые ритуалы: обнял его и не мешал ему кричать и злиться, держал его в объятиях, пока приступ не прошел.

Всегда была проблема уломать его, чтобы посидел у себя в комнате. Он ее не любил. И предпочитал ей любое другое место. Почему так, нам выяснить не удалось. В первые годы мы что только не пробовали, вернее, Ингеборга что только не пробовала, я был на подхвате и делал, что она велит. Она передвигала мебель в его