Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

комнате с места на место и даже меняла ее, перекрашивала стены, лезла из кожи вон, пока до нас не дошло, что ничего не поможет, он не признает эту комнату. Отчего-почему – узнать нам так и не удалось, но с Оддо так всегда, а теперь уж я никогда не получу ответа на все, что мы годами силились выспросить у него. Уж как Ингеборга юбками трясла, уж как старалась – с кем только не советовалась, в больнице своей всех спрашивала, всю медицину нашу на уши поставила, к каким только специалистам Оддо не водила, а и она сдалась в конце концов. Ну или так лучше скажем – постепенно и она поняла, что ничего с этим не поделать.

Оддо любил ходить к водопаду и удить рыбу. Любил бродить по склонам и подниматься в горы. Любил сидеть в своем сарае.

Мы пытались вернуть его в школу, увлечь чем-то таким, но нет. Ни на какую профессию он не выучился, и в школе не сошелся с учениками. Она не была приспособлена для таких, как Оддо, так что мы от него отстали и позволили быть таким, какой он есть.

Ну вот, я, значит, уложил его в его комнате. Он озирался по сторонам, как будто впервые в нее попал, и свернулся в кровати, как малыш. И тут меня прорвало. Я разрыдался и плакал, и плакал, и никак не мог перестать, а теперь уж полночь скоро, а я все сижу на стуле у его кровати, полупьяный, никак не протрезвею.

Теперь он не выходит из комнаты. Запер дверь. Я стою в коридоре и пытаюсь уговорить его выйти.

– Оддо, – говорю я. – Выходи давай. Ну что ты сидишь там один? Это нехорошо для тебя, сейчас особенно.

– Выходи, папа ждет.

Замок щелкает.

Я подхожу к двери и распахиваю ее.

– Иди к папе, выходи.

Он стоит, отвернувшись к стене, закрыв глаза руками.

– Выходи, – говорю я.

Он стоит, закрыв глаза руками, лицом к стене.

– Папа!

Ору я.

– Ты мог бы говорить мне ПАПА.

Захожу в комнату, прямиком к нему, хватаю за плечи и трясу.

– Ты, – тихо говорит он и оборачивается, – ты ты, ты ты.

Я не могу прочитать, что написано в его глазах. Разжимаю руку, отпускаю плечо.

Нехорошо я себя веду.

Мы тут с ним вдвоем только.

Я отпускаю второе плечо, и он садится на кровать, клонится головой на подушку, я тяну к нему свою заскорузлую руку, которая забила насмерть его мачеху, и глажу его по челке, перебираю ее пальцами, я так ни с кем из детей еще не нежничал. Сжимаю вместе указательный и средний пальцы, кладу ему на челку и глажу ему лоб и переносицу, как делала Ингеборга, когда детям было больно или плохо. Я изо всех сил стараюсь быть тем, кем я не стал, кем я не знаю, как стать, хотя и хочу, другим Толлаком, и я глажу его, глажу, он дышит все ровнее, все спокойнее и делает то, что на моих глазах делал считаные разы, – улыбается.

Улыбка его мне едва знакома, зато я хорошо знаю его крик. Его я слышу регулярно, он всегда звенит одинаково долго, одинаково громко. Мне он кажется феноменальным по сочетанию высоты, тона, тембра и длительности. Оддо выкрикивает из себя этот феномен, а тот снова в него возвращается, вновь и вновь и вновь.

Оддо это целый мир.

Я не знаю, знает ли он сам себя. Я всегда думал, что знаю себя, а сегодня вот не уверен. Наш мир не признает Оддо, не видит его таким, каким мы видим, но у Оддо есть свой мир, в котором он живет. А как в нашем жить, ему невдомек, он в своем-то тыркается ощупью, но никому не позволено говорит об Оддо гадости, за это я забью насмерть в два счета, потому что он мой дорогой любимый Оддо, и я так и говорю ему в эту секунду:

– Ты мой Оддо дорогой, я твой папа.

Луч света скользит по комнате, она вспыхивает, это фары автомобиля. Я убираю руку со лба Оддо.

– Они приехали, – шепчу я.

Мне трудно глотать.

– Оддо? Они здесь.

Мне трудно дышать. Я поднимаюсь на ноги. Оддо лежит не шелохаясь, как будто его нет. Я слышу урчание мотора, потом его выключают.

Что я наделал?

Не надо было им приезжать.

– Вестмарка, – говорит Оддо и внезапно начинает говорить как обычный человек, такой же, как все, я не понимаю, что происходит:

– Папа, не говори им о Вестмарке.

4

Закрыв за собой дверь, я иду в гостиную. Глаза стреляют в сторону шкафа с бутыльком, но я прохожу мимо. В гостиной внезапно светло от фар машины за окном. Я успеваю увидеть толстый слой пыли везде, но фары гаснут, и пыль исчезает в полумраке комнаты.

Вот сейчас они вылезают из машины Яна Видара.

Идут по двору.

Ко мне, сюда.

Еще миг, и войдут, и мы покончим с нашим делом.

Они наверняка шкуру с меня сдерут.

– Ингеборга, они приехали.

– Наши дети здесь.

Я сглатываю поднявшийся в горло ком, сажусь на диван. Нет, погоди-ка, лучше сяду на стул, на твой стул, Ингеборга, рядом с твоими книжками. Так, пересел, а эти пусть что хотят, то и делают. Потомство прибыло развенчать родителя. Я помню ее статью, я прочитал ее несколько лет назад. Страна наша большая, но мало сплоченная, и столичный народец не понимает, как далеки мы от них, они нас не знают. В статье моя дочь выстроила нас, мужиков, в рядок, и давай отстреливать нам головы, одному за другим. Она записала на наш счет все дерьмо, все мерзости, которые только видел мир, обвинила нас в том, что мы принижаем женщин и отказываемся говорить о чувствах, чу-вствах, чувст-вах, – и я сразу понял, Хиллеви, о ком ты пишешь на самом деле, конечно же, о собственном отце.

Имени моего ты в статье не назвала.

Но писала ты обо мне.

И вот ты приехала, дочь моя.

Ты ведь знаешь, да, Хиллеви?

Что твой отец никого не любил так, как тебя?

Ты же ведь это знаешь? Где-то в глубине души?

Что мы с тобой из одного теста сделаны?

Да, да, да, я опять напился, голова слегонца не в фокусе.

Я успел к шкафу и опрокинул стопку, вторую, третью, секунды за две управился, в груди горит, в мозгах искрит. Не знаю, сколько выпил, отвалите.