Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

сидят передо мной Ян Видар и Хиллеви. А на дворе у меня весна, там кругами носится маленькая Хиллеви, волосы разлетелись во все стороны, а посреди двора стоит, руки в боки, моя Ингеборга и хохочет, но полгода назад Осе, приподнявшись в снегу, разинула рот и просипела мне в лицо:

– Так вот как ты делов натворил, Толлак из долины? Поднял руку на Ингеборгу со всей силы. Думаешь, я не знаю? Еще как знаю! Ингеборга никуда не исчезала, люди так не исчезают, ты сам, Толлак, своими руками, ее и прикончил.

Я сжал кулак и ударил ее в лицо.

– Сгинь! И больше сюда не суйся.

Ингеборга, они приехали.

Ох, заварил я сдуру кашу.

И вот – они приехали, сидят ждут.

Ян Видар, сынуля твой, ты всегда старалась держать его к себе поближе; он так на тебя похож, что я иной раз столбенел, когда вместе вас видел; для меня вы всегда были единым деревцем. Ян Видар говорит, что всегда знал про Оддо. Что они все знали.

У меня голова кругом. Это что ж получается – мы с тобой, моя Ингеборга, ходили вокруг да около, говорили обиняками, лишь бы тайну ненароком не потревожить, а эти все равно прознали? Заплутал я, моя Ингеборга, запутался, но вижу, что никогда мрак этой ночи не должен был пасть на твой дом; зря, зря я вызвонил детей сюда.

Люди не знают моего Толлака.

Да, так ты говорила, Ингеборга.

Я люблю тебя, Толлак из долины.

Хорошие какие слова.

А поди ж ты, Гунвальд с Мыса прав оказался, верно напророчил.

Какие-то несколько секунд.

Овладевшая мной ярость.

Я выбил из тебя жизнь.

Ингеборга, поговори со мной, мне очень надо.

Ты же знаешь, не силен я находить хорошие решения ни для себя, ни для своих.

Толлак, уймись.

Они не знают Оддо.

Они не жили впритирку с ним, близко-близко, каждый день, каждую ночь, год за годом. Не сажали его к себе на колени. Не обнимали его, когда он кричит, выкрикивая из себя надвигающийся со всех сторон мир. Никто не понимает Оддо, никто не знает его на самом деле, а я знаю, знаю, какой он, что ему надо, отчего он кричит, и знаю, что для него выносимо, а что нет.

Оддо взрослый, но без возраста. Внутри него живет обозленный ощетинившийся ребенок, его нельзя выпустить наружу, к людям, он плачет, этот внутренний ребенок в Оддо, выпускать его на волю плохая идея. Оддо лучше живется в маленьком обозримом мире, потому что с людьми ему не очень, а лучше всего на природе и в своем времени, в пузыре, который никто не посмеет протыкать.

Я его отец, и где-то во мне тоже живет такой же, как он.

Дети наши приехали, Ингеборга.

Приехали к себе домой.

Поговори со мной, Ингеборга.

Ты всегда знала, что лучше сделать.

Я не признавал этого вслух, а теперь раскаиваюсь. Я мало в чем раскаиваюсь, потому что раскаянием прошлое не изменишь, мы те, кем мы оказались, в смысле – все люди. Но мне надо было говорить тебе, и почаще, что я считаю тебя удивительным, редким человеком, который знает, что лучше сделать.

– Расскажи им, Толлак.

– Сейчас?

– Да.

– Все?

– Да.

– Но они совсем не хотят услышать то, что мне надо им рассказать.

– Может быть. Но они хотят знать, Толлак.

– Что мне нет прощенья, ты знаешь?

– Да.

– Я совершил ужасное.

– Да, совершил.

– И что ж теперь?

– Позаботься о них, Толлак.

– Да я ж не умею.

– Позаботься о наших детях, Толлак.

Я хочу сказать, открыть рот и сказать:

Мы так похожи, ты и я.

Мы не просили, чтобы нам дали друг друга.

Мы пришли на землю в разное время.

Но мы так похожи, ты и я.

Могу я поговорить с тобой?

Я не желаю тебе зла.

Люди считают меня злым.

Но я не злой.

Хиллеви моя.

Я человек любви, и все, что я сделал, сделал из любви.

Мы так похожи, ты и я.

Я хочу, чтобы моя Хиллеви снова стала милой и легкой, как пока она не бросила бегать на лыжах.

Я подкладываю дрова в камин.

Время к полуночи.

Детям придется ехать домой в ночи, во мраке, когда мы со всем покончим. Они видят, как отец еле сгибается, чтобы положить полено в огонь, в каком плачевном виде гостиная, но сейчас не до того. Оддо в сарае, никто не знает, что он себе думает. Я разгибаюсь и вижу, что Хиллеви сидит на самом краешке стула, ладони прижаты к коленям. На ней черные джинсы, лиловый свитер, большой, свободный, а сама она совсем малюсенькая. Мне хочется сказать ей поешь, выспись, хочется прижать ее к себе, смотри, ты можешь занять свою старую комнату, я наведу там порядок, я перекрашу ее наново. Она давно не была у парикмахера, и у нее отрос подшерсток на загривке, как у ее мамы. Ингеборга, говорил я, да ну неважно, мне это вообще не важно.

О чем она думает? Руки на коленях. Глаза потухшие, может, она на таблетках?

Рядом с ней сидит Ян Видар, он устал, утомился быть здесь.

– Отец, говори уже, – произносит он.

Пламя принимается за полено, и оно занимается, тогда я разгибаюсь и отхожу, сажусь на стул, отдыхиваюсь.

– Хорошо, – отвечаю.

– Ты болеешь, – говорит он, – у тебя нашли рак.

Я киваю.

– Но от помощи ты отказываешься?

– Угу, что она изменит?

Хиллеви молчит, ни звука.

– Тогда говори, отец, – продолжает Ян Видар, – ты попросил нас приехать, чтобы что-то сказать.

– Мне нелегко это сказать.

– Тебе нелегко? – раздалось внезапно, резко, как выстрел изо рта Хиллеви, но я остановил ее, прервал словами:

– Малышка моя, я не это имел в виду.

– Я не малышка твоя, – говорит она.

– Я не это имел в виду, – говорю я. – Я не хотел сказать, что это мне здесь хуже всех, я имел в виду только что мне трудно рассказывать.

Хиллеви скрестила руки на груди.

– Но я все равно расскажу, и я ни на что не рассчитываю.

– На что ни на что?

Она переставляет ноги. Я смотрю в камин, полено уже занялось вовсю. И я беру низкий старт и наконец говорю: я хочу вам это рассказать, потому что думаю, что у вас есть как бы право знать. Потом делайте что хотите. Можете отвезти меня к ленсману…

– К ленсману?

Она снова переставляет ноги.

– Да, если захотите.

– С какой стати нам везти тебя