Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

– Борд уже не работает, вышел на пенсию, там теперь его племянник, Эльдар, дела ведет.

– Хорошо, – говорит Хиллеви, – а зачем нам тебя к нему везти?

– Я любил вашу мать, – говорю я, глядя на свои руки.

– Ох любил, – говорит Хиллеви.

– Любил, Хиллеви, да, – говорю я, – тут слово на месте.

Я поднимаю голову, хочу посмотреть ей в глаза, но не нахожу их.

– Рассказывай, – говорит она. – Дальше давай, не тяни.

– Ваша мать и я, мы хорошо приноровились друг к другу.

– Бог мой…

– Дай мне сказать, Хиллеви.

– Скажи.

– Да, я вижу это так. Совсем не во всем мы были заодно, да и вообще были разные, как ты знаешь, но мы, и я никогда не думал иначе, мы хорошо приладились друг к другу. Как вообще человек способен приноровиться к другому по-настоящему, в глубине души. И мы никогда не ложились спать, не примирившись.

– Бог мой…

Она упрямая, девочка моя, очень упрямая. Но она слушает, я вижу.

– Об этой стороне жизни я не собираюсь говорить, это неприлично, но мы давали друг другу тепло. А потом появился Оддо, вы знаете, мой ребенок. Вот это вам надо понять. Не было так, что, когда Осе спросила меня, могу ли я его забрать, я не знал про свое отцовство. Нет, я хорошо знал – это мой ребенок. Сегодня я думаю, каким же идиотизмом было не сказать сразу Ингеборге, не сказать всей долине, что да, я отец Оддо-тупицы, как звали его дети, но тогда я просто не смог, не сумел.

Хиллеви встала. Я вижу, что у нее ломит все тело, ей больно быть здесь, больно слушать меня, больно, что ее заставили приехать сюда и окунуться в жизнь, с которой она расквиталась навек. Она отошла к окну и стала спиной ко мне.

– Тогда все выглядело не так, как сейчас.

Хиллеви поворачивает голову и смотрит на меня:

– Не так?!

– Сейчас я понимаю все не так, как тогда. А тогда я видел перед собой столб пламени и ну не мог сунуть в него руку. Ингеборге не нравилось, что Оддо будет жить с нами. Меня это удивило. Помню, меня прямо удивило, что она так твердо уверена, что не желает видеть его в своем доме.

– Ты что такое говоришь?

Хиллеви уже злится.

– Мама все время им занималась.

Я перебиваю ее:

– Да, она им занималась. Но вы были детьми, Хиллеви. Вы видели свой мир, не наш. Ингеборга занималась им, но ей это не нравилось. И не потому, что он такой простак, что уродился, каким уродился, и никогда не сможет сам справляться с жизнью, как обычные люди. Таким несчастным Ингеборга первой бросалась помогать, как вы знаете.

Они кивают, оба.

– Мы понесем этот груз вместе. Помните такие слова?

Кивают опять.

– Да, она всегда так говорила. А когда в стране были выборы, она голосовала не за тех, кто за сильную экономику и прочее, она голосовала за таких, кто, по ее мнению, поможет тем, кто сам не справляется. Сам я давно перестал голосовать, это вы знаете. И вышел отовсюду. И продолжаю в том же духе. Да, я знаю, что вы, и Ингеборга тоже, думаете об этом. Но мне это общество начистило рожу, мягко говоря. Я не признаю путь, который оно выбрало. Поэтому наши с ним дорожки разошлись. О чем я нисколько не жалею. Помните фотографию вашей матери, которая была в газетах после ее исчезновения?

Я остановился посмотреть, помнят ли они. Да, оба помнили.

– Хорошая фотография, она там точно какая и была, друг каждому. Нет, конечно же, она бывала упрямой, могла сказать «нет и все», или вздрючить меня, это понятно. Но в целом. Поэтому мне было так удивительно, что она не смогла принять Оддо. Не впустила его в сердце.

На этих словах Хиллеви вздрагивает чуть не всем телом. Ерзает на стуле, потом кидает взгляд на Яна Видара.

– Не впустила его в сердце? Мама?

– Да.

– Мама?

Они таращатся на меня и не понимают, о чем я. На их взгляд, Оддо занял огромное место в нашей жизни. Они считают, возможно, что он занял слишком много места, больше, чем они сами, они помнят, как она только и делала, что возила его туда-сюда, то к специалистам, то к врачам. Помнят, как она его одевала, купала, терпеливо билась, пытаясь объяснить ему хоть что-то о мире, в котором ему было так тяжело жить. Это неправда, думают они, все, что я им говорю, неправда. Но на самом деле так и было – она не хотела, чтобы он жил здесь. Я не знаю, как сказать по-другому.

От камина пошло тепло, пламя наелось дров.

– Вы помните, что она исчезла в сентябре?

– Конечно, как мы можем забыть? – отвечает Ян Видар.

– Тот сентябрь был очень теплый. Вы оба уже уехали из дома насовсем. Ты поселился у фьорда и работал на рыбзаводе, Ян Видар, а ты, Хиллеви, уехала в столицу и начала заниматься своим вот этим.

– Ах-ха-ха.

Она смеется надо мной?

– Моим вот этим?

– Твоим вот этим. Я не понимаю, чем именно. Я живу тут в глуши и про твой теперешний мир ничего не понимаю.

– Потому что ты им никогда не интересовался, – говорит Хиллеви жестко.

– Ну да, не интересовался.

– Ты ни разу меня не навестил.

– Ни разу? Да, наверно, ни разу.

– Ты ничего о моей жизни не знаешь. Ничего.

– Да, не знаю.

Запершило горло. Я очень долго говорил, я за всю жизнь столько не разговаривал, и знаешь, Ингеборга, я как будто вещаю с задворков себя.

Я встал, поплелся к камину, кинул еще полено в огонь, снова сел.

– То лето, перед ее исчезновением, оно тяжелое было. По всем статьям совсем никуда. Мать ваша впала в тоску и задраила все люки, как говорится.

Хиллеви нахмурила брови.

– Задраила люки?

– Задраила, да. Сперва она еще шла на автобус, ехала в больницу и делала свою тамошнюю работу, которая стоила ей огромных налогов, но потом начался отпуск, и она просто бродила по двору, ни к чему не могла себя приставить. Не читала книг, не ходила ни прогуляться, ни в дальний поход, не занималась ничем, что раньше делала. Спала гораздо больше обычного, перестала заводить всегдашние свои разговоры и рассказы, и все ей было не по силам, слишком тяжело. Дети разлетелись, и так оно детям и положено, но ей приходилось трудно, нехорошо ей было.

– Бог мой, теперь мы еще и в этом